на россыпи рыхлого темно-серого порошка.
— Какая-то внутрення вибрация, — Алая Шельма издала короткий смешок, — Наверно, кто-то из предыдущих кочегаров забыл там лопату.
— Двенадцатая, четырнадцатая… Вижу. Но сразу говорю, если там покойник, я его вытаскивать не собираюсь. Придется тебе снять свой алый китель и засучить рукава!
Шестнадцатая топка ничем не отличалась от прочих, все они походили друг на друга как икринки из одной кладки. Но подойдя к ней на несколько шагов, Габерон сразу понял, что имел в виду гомункул под «внутренней вибрацией». Люк топки едва заметно подрагивал, причем не в ритм работающей машины.
Габерон уставился на него, ничего не понимая. На его глазах люк несколько раз дрогнул, из недр топки раздались глухие, тяжелые и медленные удары. Как если бы…
— Тренч! — Габерон отшвырнул лопату в сторону, — К шестнадцатой! Живо!
— В чем дело?
Габерон ответил лишь тогда, когда схватился рукой за металлическую рукоять люка.
— Там… Там может быть выживший! Странно, что гомункул его пропустил, но… Помогай!
Тренч бросился к нему на помощь, но в этом уже не было нужды — негодующе проскрежетав, люк топки отвалился в сторону. Габерон мгновенно бросился к провалу, пытаясь сообразить, безопасно ли спрыгнуть вниз самому или лучше спустить импровизированный канат, но, едва заглянув в круглый провал, замер. Внутри, в наклонном полутемном колодце топки, что-то шевельнулось. Что-то слишком крупное, чтобы быть случайно залетевшей внутрь рыбой.
— Эй! — закричал Габерон, забыв обо всем на свете, — Выходи! Как ты? Не бойся, мы не навредим тебе! Я тоже формандец! Раны есть?
В недрах топки вспыхнул свет, пронзительно голубой и удивительно яркий, заставивший Габерона выругаться и прикрыть ладонью лицо.
— Да выключи ты лампу! Сюда иди! У тебя что-то сломано? Мы сейчас… Тренч, тащи веревку и…
Человек двинулся ему на встречу, издав странный металлический лязг. От него до люка топки было каких-нибудь пять-шесть футов, но из-за темноты внутри и этой проклятой лампы Габерон почти не видел его очертаний. Лишь длинные руки, протянувшиеся к люку. Необычно длинные для человека руки. И никакой лампы в них не было.
— Вы… ты… вы в порядке, — Габерон обнаружил, что слова путаются на языке, как узлы в руках неопытного юнги, — Я имею в виду, вы… как вообще…
Существо вдруг шевельнулось, резко, растопырив руки так, что они врезались в стенки котла, выбив из него снопы желтых искр. Оно сделало шаг по направлению к Габерону. Неуверенный, медленный. Но уже следующий был стремительным и быстрым, таким, что Габерон рефлекторно отшатнулся от топки. Существо двигалось не так, как двигается человек, даже раненный или испуганный. В походке этого существа была какая-то порывистая грация, словно каждое его движение состояло из десятков или даже сотен отдельных рывков, сглаженных единым направлением.
В следующий миг Габерон увидел его целиком и, одновременно, словно бы по частям.
Так мог выглядеть полу-человек полу-лангуст, облаченный в тяжелый рыцарский доспех. Верхняя часть его тела была почти человекоподобной, если не считать непропорционально вытянутой головы, напоминающей сплюснутую с боков морду угря. У него не было ни рта, ни носа, ни даже лица, зато имелся один глаз, горящий ослепительным голубовато-синим светом, тот самый, который Габерон сперва принял за лампу.
Существо выбиралось из топки на свет, лязгая своими сочленениями. И чем лучше Габерон его видел, тем сильнее ощущал, как мочевой пузырь превращается в балластную цистерну с целой тонной застоявшейся воды. Оно не было человеком. Едва ли оно даже состояло с ним в родстве. Там, где под человеческим торсом должны были располагаться бедра, у обитателя топки располагался еще один торс, напоминающий тело членистоногого, горизонтальное и с огромным множеством тонких спицевидных лап. Эти лапы лязгали и скрежетали, упираясь в горловину топки, таща на себе огромное, сверкающее металлическими сегментами и пластинами, тело.
«Абсурд! — мысль эта, единственная уцелевшая во всем сознании, насмешливо захлопала плавниками, да так, что он вдруг перестал слышать даже утробный гул работающей машины, от которого дрожала вся палуба, — Позвольте поинтересоваться, что это еще за…»
Еще меньше ему понравились верхние конечности существа, вполне человеческие и тоже заключенные в сложный сегментированный доспех. Вместо пальцев они заканчивались длинными изогнутыми на манер капинского ятагана когтями, каждый длиной добрых десять дюймов. О том, что служат они не для ремонтных работ, Габерон догадался сразу же, еще до того, как рефлексы заставили его начать пятиться от топки.
— Эй, что вам… Может, я могу… Простите, а…
Это было что-то невообразимое. Словно Мареву вздумалось взять верхнюю часть человека, соединить ее с торсом лангуста и покрыть слоем тяжелой стали. Но это существо не было творением Марева, Габерон сразу это понял. Бронированная шкура чудовища оказалась покрыта заклепками и уродливыми, похожими на рубцы, сварными швами. Оно молча надвигалось на Габерона, скрежеща когтями по металлу и работая всеми своими лапами-спицами. Да и едва ли оно было способно что-то произнести, подумал он отстраненно. Не потому, что было лишено рта. В его движениях была заключена механическая целеустремленность, которая не оставляла возможности для разговора, как не оставляет ее движущаяся на станке фреза. Она просто действует, движимая заложенной в ней силой.
И только когда металлическая лапа, заскрипев, поднялась, оттопырив сияющие отраженным синим светом лезвия, Габерон с опозданием понял, что именно ею двигало.
У каждого канонира есть особенное чутье. В тот краткий миг, когда душа Габерона вдруг зависла на самом краю океана пустоты, опаленная смертоносным голубым светом, это чутье мгновенно все поняло и высчитало, бесстрастно, как артиллерийский корректировщик. И скупо доложило — не успеть. Оно оценило скорость изогнутых лезвий, поднявшихся над головой Габерона, беспомощность его собственных мышц, как и множество прочих факторов. В то время, как тело и разум были скованы параличом, оно просто выполняло свою работу, привычно сопоставляя физические величины.
Его спас не трезвый расчет канонира, не выучка, не сила. Его спасла лопата. Зацепившись за нее ногой и не успев даже вскрикнуть, Габерон полетел спиной назад.
Удара он даже не почувствовал, потому что над его головой скользнула металлическая лапа с развернутыми когтями, лапа, которая, без сомнения, снесла бы его голову с плеч с такой же легкостью, с которой он сам прежде отрывал головы у вареных креветок. Вместо этого когти чудовища проскрежетали по трубам машины, раскраивая их на части, разрывая сложные переплетения и сочленения. Из пробоин мгновенно хлынули шипящие и визжащие струи пара, едва не обварив Габерона — тот успел перевернуться на бок, откатившись на несколько футов. Будь на месте чудовища обычное существо, даже вооруженное прочной броней или чешуей, уже выло бы от боли, мечась в струях раскаленного пара. Но это чудовище было из другой породы.
Оно нависло над Габероном, занося лапу для завершающего удара. Но не успело самую малость.
Что-то со звоном ударило его прямо в глаз, отчего в полумраке мидль-дека на миг вспыхнул пучок желтоватых искр. Удар этот был не так уж и силен, но он спас Габерону жизнь — отклонившиеся от изначальной траектории когти с оглушительным скрежетом пропороли толстую стальную палубу в трех дюймах от его лица.
Это был Тренч. Он все еще сжимал в руках лопату, которой огрел чудовище прямо по выпуклой морде, и выглядел так, словно сам был перепуган до чертиков.
— Прочь! — выдохнул Габерон, пытаясь подняться на ноги и чувствуя одуряющее тяжелые удары собственного сердца, — Дурак!..
Чудовище потянулось к застывшему Тренчу обманчиво-медлительным движением своих когтей. Он тоже не ожидал того, что большое тело может двигаться с такой скоростью и такой легкостью.
Дурак… Салага… Рыба-инженер…
Как и самого Габерона, его спасла лопата. Тренч механически выставил ее перед собой, точно пытаясь парировать выпад вражеской сабли. Короткий хруст, звон — и части от лопаты разлетелись в разные стороны, словно бортинженер сунул ее в раскрученное гребное колесо. Следующим ударом чудовище непременно размозжило бы Тренчу голову, но, отвлекшись на лопату, оно упустило ровно ту половинку секунды, которая требовалось Габерону, чтобы подняться наконец на ноги.
— Бежим! — рявкнул он в ухо инженеру и сам же потащил его за брезентовый ворот плаща.
Они неслись по мидль-деку в полумраке, как два загнанных карася. Сердце билось в груди натужно и тяжело, подобно работающему на пределе возможностей котлу, который вот-вот разорвет в клочья. Воздух клокотал в легких вперемешку с раскаленным паром и алой ядовитой взвесью Марева. Где-то за ними с грохотом и лязгом неслось одноглазое чудовище. Его металлические члены оглушительно гремели, из-под ног сыпались искры. Оно сносило любое препятствие, которое оказывалось перед ним, не обращая внимания на хлещущие в разные стороны струи раскаленного пара и брызги металла, прежде бывшие заклепками и болтами. Оно было огромно и невероятно тяжело, но благодаря множеству тонких упругих лап в нижней части корпуса двигалось с хищной нечеловеческой легкостью.
Несколько раз Габерон ощущал шепот Розы, от которого все кожа на спине превращалась в огромную зудящую рану. Тогда он хватал бегущего рядом Тренча и швырял его в бок, под защиту тяжелых котлов или цилиндров машины, сам отскакивая в противоположную сторону. Когти чудовища врезались в металл с оглушительным скрежетом, от которого патентованные котлы «Безье» разваливались на части, точно трухлявые пни, а трубы скручивались узлами, извергая из себя пар.
Габерон споткнулся и в следующий же миг едва не распрощался с жизнью. Спасло все то же предчувствие — заставило слепо и стремительно броситься влево, не восстанавливая равновесия. Длинный коготь механического чудовища ударил зигзагом в палубу, вышибив из нее сноп искр, проскрежетал по борту, вырывая из креплений бесчисленное множество приглушенно лопающихся патрубков.