— Я… я не знаю.
Корди мягко потрепала ее по острому плечу.
— А теперь будь хорошим ассассином и спускайся вниз.
Шму осторожно откусила от плавника. По ее бледному лицу пробежала улыбка. Такая слабая, что могла показаться тенью умирающей медузы. Почуяв запах, Мистер Хнумр схватил рыбу-пудинг когтистыми лапами и попытался запихнуть целиком себе в пасть. Корди пришлось схватить его за шкирку и оттащить подальше от Шму.
— Я… Наверно, я… Да. Спасибо. А… ты?
— Меня ищет Дядюшка Крунч, — Корди нетерпеливо подпрыгнула на месте, коленки стукнулись друг о друга, — Не знаешь, где он?
— На мостике. Дежурит, — Шму осторожно погладила рыбу-пудинг по спине, — Он теперь постоянно дежурит. Как капитанесса улетела, так он с мостика не уходит…
Корди нахмурилась.
— Он же знает, что ночной воздух ему вреден! Захотел ржавчиной покрыться? Ну ладно, я побежала!
— Я… Да.
Шму растаяла в сумерках быстрее, чем растворяется щепотка сахара в горячем чае. Корди не стала ее звать — судя по всему, ассассин, утомленная долгим разговором, поспешила убраться куда-то на самый клотик[82]. Ничего, решила Корди, замерзнет — сама спустится…
До квартердека она добралась лишь через несколько минут. И сразу же увидела Дядюшку Крунча, разгуливающего по капитанскому мостику в зыбком свете сигнальных огней. Это было немудрено — фигуру такого размера, как Дядюшка Крунч, разглядел бы даже слепой налим. Очень уж она была велика и очень уж много шума производила, особенно топая ножищами, каждая из которых была толщиной с кнехт. Шум этот, когда-то казавшийся Корди пугающим, давно стал привычным и даже успокаивающим. Но когда Дядюшка Крунч заговорил, голос его был похож на грохот работающей на предельных оборотах машины.
— Где ты шляешься, девчонка? — напустился он на нее, грохоча стальными ногами по палубе, — Сколько тебя искать можно, тридцать три каракатицы? Мало мне горя с одной, так еще и другая… Не команда, а ярмарочный сброд! Был бы здесь дед Ринриетты, Восточный Хуракан, он бы вас тут быстро… к порядку… с уважением…
Дядюшка Крунч пыхтел и клокотал, как огромный медный чайник, и выглядело это достаточно внушительно. Настолько, что Мистер Хнумр, покосившись на рассерженного голема, попытался свернуться клубком на плечах у ведьмы и сделаться как можно меньше.
Корди поправила шляпу, хотя никакой необходимости в этом не было.
— Я тут немножко…
— Немножко! Вы все тут немножко! — старый голем едва не хватил лапой по штурвалу. Сделай он это, крепкое высушенное дерево, скорее всего, лопнуло бы как зубочистка, — Один я слежу за кораблем! Пожалуй сюда весь королевский флот, вы и то не пикнете!
Корди насторожилась.
— Что-то случилось с Ринни?
— Вот уж не знаю! Прошло уже несколько часов, а их консервная банка торчит на том же месте. Канонерку ей захотелось… Игрушку! «Малефакс», вызов!
«Малефакс» вздохнул. Судя по всему, последние несколько минут на капитанском мостике кипел разговор, достаточно жаркий, чтоб на его фоне даже тропический циклон показался освежающим бризом.
— Приказ капитанессы, — устало сообщил он, — Не вступать в контакт с кораблем без необходимости.
Челюсть Дядюшки Крунча лязгнула, точно старая, тронутая ржавчиной, гильотина:
— Необходимость? Вот тебе необходимость! Уже темнеет, а они все еще не развели пары! Стоят на месте, как истуканы. Будто не знают, что через несколько часов сюда заявятся формандцы! Целая свора формандцев!
— Должно быть, Тренч и Габерон осваиваются с управлением. Дело не быстрое.
— Вот уж на кого вся надежда! — рявкнул Дядюшка Крунч, — На рыбу-инженера, который на ветру без года неделя, да самовлюбленного болтуна! А если им нужна помощь? Если у них на борту авария? Если там бой?
Голем клокотал так, словно в его металлических венах вместо масла текла обжигающая магма. Он то и дело подносил к объективам своих глаз подзорную трубу, но почти сразу ее отпускал. Между двумя кораблями уже пролегло слишком большое расстояние, чтоб можно было надеяться разглядеть «Барракуду» даже ясным днем, не то что в сгущающихся сумерках.
— У них все в порядке, — заявил «Малефакс», не скрывая раздраженного тона, — В сотый раз тебе говорю, ржавая бочка… На борту канонерки не было ни единой живой души. Нет там никакого боя. И сигнала бедствия они не подавали. Вероятно, наша прелестная капитанесса сейчас осматривает свой трофей и примеряет форменную формандскую треуголку.
— Она девчонка! — рявкнул голем, едва не скрутив подзорную трубу в ком мятого металла.
— Она капитан, — хладнокровно парировал корабельный гомункул, — И ее приказы имеют первостепенную важность. Если она сказала — никакой связи, я не собираюсь нарушать ее указание. Мы будем идти в тишине курсом на Порт-Адамс. И ждать их.
Дядюшка Крунч погрозил темнеющему небу кулаком.
— Рыбьи твои потроха… В наши времена гомункулы знали свое место и не лезли учить команду!
«Малефакс» пренебрежительно фыркнул, но предусмотрительно не стал вдаваться в спор. Может, иногда он выглядел легкомысленным и излишне язвительным, но, как опытный фехтовальщик, никогда не пытался идти напролом. Едва ли в целом свете могла найтись сила, способная противостоять разгневанному абордажному голему. Корди тактично стала делать вид, что разглядывает выскакивающие из-под кормы «Воблой» облака, разрезанные пополам килем или превратившееся в бесформенные клубки висящей мороси.
Когда-то закат в небесном океане казался пугал ее, заставляя прятаться под палубу всякий раз, когда небеса начинали темнеть, а пушистые и легкие при дневном свете облака превращались в зловещие черные и серые тени, скользящие вокруг корабля. Прошло немало времени, прежде чем она поняла, что в ночном полете есть свои прелести. Если корабль идет свыше десяти тысяч футов, можно смотреть на звезды — на такой высоте они необыкновенно ярки и похожи на рассыпанный серебряный сахар…
— Скорость? — скрипуче спросил Дядюшка Крунч, все еще крутя бесполезную подзорную трубу.
— Четырнадцать узлов, — почти мгновенно отозвался «Малефакс», — Хлопотунья никогда не подводит в эту пору года. Более того, смею заметить, мы можем двать все восемнадцать, если поднимем грот-стень-стаксель и бизань-гаф-топсель. Это даст нам дополнительную парусность приблизительно в триста квадратных футов, а значит…
— Не поднимать. И спусти грот-брам-стаксель.
— Но это уполовинит нашу скорость! — запротестовал гомункул, — Мне казалось, капитанесса весьма четко сказала…
— Что бы ни сказала капитанесса, «Воблой» сейчас командую я, — отрубил Дядюшка Крунч, — И я говорю — спусти грот-брам-стаксель. Грот должен быть пустым.
— Мы будем плестись как хромой судак, — проворчал «Малефакс», не скрывая досады, — На таких славных ветрах грех не помчаться!
Дядюшка Крунч выпятил вперед свою бочкообразную бронированную грудь.
— Мы будем идти самым малым ходом, который только возможен. И поддерживать постоянный контакт с «Барракудой». Отвечаешь за это лично. Мы не будем удаляться от них больше, чем на восемьдесят миль.
— Страхуешь? — бесцеремонно осведомился гомункул, — С одной стороны, могу тебя понять. С другой, если капитанесса узнает, что ты боишься отпустить ее с поводка…
На мачтах, тронутые невидимыми руками «Малефакса», зашуршали паруса. Корди любила наблюдать за тем, как гомункул работает с парусной оснасткой. Было что-то чарующее в том, как тяжелая парусина ползет к реям, мягко собираясь в складки, как скользят, натягиваясь, леера и брам-фалы. Можно было представить, что по мачтам и реям снует целая команда трудолюбивых невидимок, действующих в полнейшей тишине…
— Она не узнает, — неожиданно мягко сказал Дядюшка Крунч, наблюдая за тем, как стягиваются брамсели на всех мачтах, — На формандской канонерке слабый гомункул, мы будем держаться дальше радиуса его обзора. Пусть Ринриетта думает, что идет сама. А мы будем ее прикрывать от случайностей в пути. Осторожно.
— Не доверяешь? — ухмыльнулся гомункул.
Корди ожидала, что Дядюшка Крунч опять разозлится, даже сделала украдкой полшага назад, чтоб не попасть в эпицентр яростной вспышки, но тот лишь хрустнул суставами своих громоздких механических лап.
— Упрямством она вся в деда, — пробормотал голем с усмешкой, похожей на скрип старой пружины, — А Восточный Хуракан был упрямее осетра. Я рассказывал вам, как мы с ее стариком тянули «Воблу» без парусов?
Корди с готовностью закивала головой. Истории о Восточном Хуракане она любила ничуть не меньше самой Ринриетты. Некоторые из них были жутковатыми, от других перехватывало дыхание, как от жесткого левентика[83], третьи вызывали у нее улыбку или недоумение. Дядюшка Крунч знал великое множество историй на все случаи жизни — и охотно пускал их в ход, если по близости обнаруживались слушатели.
— Было это под Айрондьюком, лет пятьдесят назад. Шли мы в низких кучевых, словно в пуховой перине, и тут вдруг выскакиваем нос к носу с каледонийским крейсером. Ну и началось… — Дядюшка Крунч сделал напряженную паузу. Несмотря на то, что его тяжелый скрипящий голос был лишен обычных человеческих интонаций, этого можно было легко не заметить, как только он начинал очередную историю, — Пальба жуткая. Само небо трясется, от ядер темно стало. У нас весь гандек в дыму, столько там пушек говорит. Да и каледониец старается, бьет метко, как на учениях, из «Воблы» только щепа и летит… Развернулся бы он к нам боком, тут-то нам со стариком и плавники склеивать впору. Сорок пушек, шутка ли… Но Восточный Хуракан был не из тех, кто покоряется ветру, пусть даже ветру Розы. Мы шли с небольшим превышением, футов, может, полсотни. Казалось бы, отрываться еще выше, сливать воду из балластных цистерн. Конечно, каледониец мог знатно попортить нам киль, с другой стороны, стрелять с преобладающей высоты всегда проще. Да только Восточный Хуракан так не считал. «Ниже! — заорал он, — А ну ниже, медузье отродье!»