Шестьдесят семь градусов.
Иногда, когда очередной порыв ветра заставлял баркентину резко зарываться носом в облака или вскидываться, слепо глядя бушпритом в грозовое небо, старая машина начинала кашлять, а колеса двигались рывками. При мысли о том, что случится с кораблем, если машина выйдет из строя, Корди испытывала отвратительную слабость в животе. Лишившись движущей силы, «Вобла» мгновенно станет добычей ветра. Он собьет ее с курса, развернет и примется планомерно рвать на куски, отрывая прочнейшие доски и срывая с палубы остатки мачт. «Вобла» будет жить ровно столько, сколько работают ее колеса — и сколько ее удерживает на курсе висящая на штурвале ведьма.
Но все равно ей было отчаянно страшно. Настолько, что внутренности смерзались в бесформенный ком всякий раз, как баркентина норовила потянуть носом вниз или в остовы мачт с оглушительным треском били молнии. С этим страхом невозможно было бороться. Как и магия, он был чем-то, что не поддается контролю. Страх тягучими каплями скапливался где-то под языком, страх теребил ее колючей лапой за ребра, страх изукрашивал обжигающим инеем спину между лопаток. Чтоб не было так страшно, Корди пыталась разговаривать с сжавшимся в комок вомбатом, который, вымокнув до последней шерстинки, превратился в маленькую дрожащую тряпочку с большим гладким носом.
— Еще час, не больше! — ей приходилось кричать, надсаживая горло, — Мне кажется, вдалеке уже светлеет! Рыбки-норушки, это никакая не «восьмерка», это самая настоящая «девятка»!..
Когда-то, когда она увидела свой первый в жизни шторм, жалкую «шестерку», и окоченела от ужаса, Дядюшка Крунч принялся рассказывать ей истории. Так непринужденно, словно они были не на раскачивающейся, залитой водой, палубе, а в уютной кают-компании. Истории про то, как они с дедом Ринни покоряли воздушные океаны сто лет назад. Удивительно, но это помогало. А может, помогали не сами истории, а голос абордажного голема, саркастично кашляющий и механически перхающий. Слушая его, она забывала про гремящие облака над головой и острые порывы ветра. Про старую изношенную машину и страшные узоры молний. Дядюшка Крунч знал множество историй. Некоторые из них казались страшными, другие — забавными, и как минимум треть из них вызвала бы сомнения даже у ребенка, но Корди было не до того. Впившись пальцами в леера, она слушала про то, как один небоход из команды Восточного Хуракана поймал на удочку такую здоровенную камбалу, что та унесла его в небо. В другой раз пираты с «Воблы» охотились за торговыми джонками под Нихонкоку и так как в добыче попадался только рис, питались им целых полгода. По зауверению Дядюшки Крунча, из-за этого половина команда разучилась говорить по-человечески, а у оставшихся сделались узкими-преузкими глаза.
Абордажный голем помнил тысячи историй про бывшего капитана «Воблы». Ему было, чем утешить маленькую, дрожащую от страха, ведьму. Был бы он сейчас рядом!.. Корди в отчаяньи потерла иссеченное ветром и дождем лицо — точно девятихвостой плетью отстегали. «Малефакс» тоже был заправским рассказчиком, но истории у него были другие — более неспешные, наполненные необычными словами и странными существами, иногда они внезапно заканчивались или, напротив, тянулись бесконечно долго, перетекая одна в другую…
Ветер впился в стоящую перед квартердером бизань-мачту с такой яростью, что глухо затрещало дерево. Корди видела, как выгнулась чудовищной дугой бом-брам-стеньга. Ей нужна история, подумала она, тщетно сжимая штурвал глиняными руками, ей нужно, чтоб кто-то рассказал историю. Любую, неважно про что, лишь бы заслонить словами порывы штормового ветра. Но на капитанском мостике не было никого, кроме нее. Значит, решила Корди с неожиданным смешком, она сама должна рассказать историю. Но кому? Ревущему вокруг шторму? Он не очень-то похож на внимательного зрителя? «Вобле»? Старая баркентина сама побывала во множестве. Значит…
— Эй, Мистер Хнумр! Хочешь, я расскажу тебе историю?
Спрятавшийся за нактоузом «черный ведьминский кот» опасливо приоткрыл глаза. Усы его дрожали, лапки изо всех сил впились в штормовой леер. Впрочем, теперь он уже не был черным — ливень и штормовые облака, сквозь которые проходила баркентина, давно смысли без остатка следы чернил.
Корди запнулась. У нее не было в запасе подходящих историй, чтоб успокоить перепуганного вомбата. По крайней мере, таких, за которые не было бы стыдно. Ведь не рассказывать же ему, как она случайно превратила лучшую капитанскую треуголку в кусок ливерной колбасы?.. К тому же, почти за всеми подобными историями Мистер Хнумр наблюдал на правах ведьминского кота. Возможно, ему интересно было бы послушать про что-то, чего он не видел. Про что-то, случившееся за пределами «Воблы». Пусть даже что-то не очень забавное.
— Хочешь, расскажу историю про одну маленькую глупую ведьму?
Она даже не была уверена, что Мистер Хнумр слышит ее — штормовой ветер ожесточенно рвал слова на части, стоило им сорваться с губ, но Корди показалось, что глаза вомбата заинтересованно моргнули.
— Хочешь? Тогда слушай. И не отвлекай меня. Эта история произошла давным-давно, больше двух лет назад, на одном маленьком каледонийском острове под названием Эклипс. Погода стояла как сейчас — гремела гроза, по крыше стучал ливень, и пахло так, как всегда пахнет во время дождя…
Гремела гроза, по крыше стучал ливень, и пахло так, как всегда пахнет во время дождя — тревожно и душисто.
В больших залах Академии дождь звучал по-особенному, рождая в них, точно в огромных колоколах, едва слышное эхо. Корди любила эти залы, сама не зная, за что — с их несуразно старой мебелью, скрипучими ступенями амфитеатров, огромными досками, исписанными каллиграфическим почерком преподавательниц, наглядными пособиями в огромных, тяжелого стекла, банках…
Но еще больше ей нравились гулкие пустые коридоры. В старом трехэтажном здании было множество коридоров, широких, с потрескавшимися дубовыми панелями и вензелями давным-давно ушедших в небытие каледонийских королей. Корди любила, выскользнув под каким-то надуманным предлогом из учебного класса, бродить по ним в одиночестве, нарочно скрипя половицами и воображая, что идет по палубе большого корабля. Разве что запах здесь был не корабельный — пахло мелом, старой краской, побелкой, паутиной и всем тем, чем обычно пахнет в старых зданиях, порядком уже осевших и подновляемых лишь по случаю. Иногда Корди украдкой открывала окно, чтоб в коридор ворвался ветер. Тогда, прикрыв глаза, можно было воображать, что стоишь на всамделишнем капитанском мостике и ощущаешь на лице дуновение далеких южных пассатов… Это было непросто, ветра над Эклипсом дули преимущественно слабые и сырые, не способные разогнать даже постоянно висящий над островом туман, но Корди давно научилась представлять то, чего нет. В этом часть работы настоящей ведьмы — уметь представлять то, чего нет. А она в свои двенадцать с небольшим была ведьмой.
В этот раз привычный коридор показался ей холодным и чужим, ничуть не похожим на корабельную палубу. Может, оттого, что впервые за долгое время она шла по нему не одна. И не по своей воле.
— Извольте шагать быстрее, мисс Тоунс, — голос миссис Мак-Херринг действительно походил на ветер, только ледяной и пронизывающий, — Не заставляйте госпожу ректора вас ждать. Впрочем, если к числу ваших преступлений добавить опоздание, едва ли это серьезно увеличит их общий вес…
Корди втянула голову в плечи, как делала всегда, стоило госпоже заведующей воспитательной работой подать голос. Хорошо, что та шла сзади — по крайней мере, нет необходимости смотреть на ее бледное напудренное лицо с поджатыми губами и глазами навыкате, делающими ее похожими на старого облезлого карпа. С другой стороны, затылок мисс Пилчардс, шедшей впереди, тоже едва ли служил той точкой, на которой с удовольствием задерживается взгляд. Тощая шея, обесцветившиеся волосы, какие-то пигментные пятна на затылке… Обе наставницы держались строго и чопорно, как во время занятий в аудитории. Могли бы ради особого случая хоть в чем-то изменить манеры, кисло подумала Корди. Можно подумать, каждый день они конвоируют к госпоже ректору опасных преступников.
Сжатая между ними, она покорно шла, глядя себя под ноги и чувствуя, как по спине с каждым шагом бьет перетянутый строгой черной лентой пучок волос. Ей было отчаянно неуютно и тоскливо — в этом сыром помещении, в этой накрахмаленной форме с острым воротником, в обществе этих строгих припудренных старух с острыми, как рыбьи кости, лицами. Но ничего поделать она не могла. Есть ситуации, в которых бессильны даже лучшие ведьмы.
Подобно шхунам, идущим в воздушной колонне, не меняя порядка и скорости, они поднялись на второй этаж, куда юные ведьмы поднимались лишь по особенным случаям, обычно два раза в год. Один раз — пятнадцатого июня, в День Розы, традиционно считающийся первым днем учебного года, чтоб выслушать от госпожи ректора лекцию о том, как должна выглядеть каледонийская ведьма. Другой — восемнадцатого ноября, в день основания Академии, чтоб получить ту же лекцию, но с дополнением в виде маленького, с половину ладошки, бисквитного пирожного. За время обучения здесь Корди успела съесть уже три — и нашла, что они скверно выпечены и отдают мылом.
Мисс Пилчардс с достоинством постучала в тяжелую, как у крепости, дверь госпожи ректора, каждое соприкосновение ее костлявой кисти с лакированным деревом отдавалось в груди у Корди погребальным звоном. Она машинально подняла было руку, чтоб расслабить давящую на затылок ленту, но миссис Мак-Херринг тут же прошипела ей в спину:
— Извольте вести себя, как подобает ученице, мисс Тоунс!
Корди вздрогнула и опустила руку. В кабинет госпожи ректора она так и вошла, не поднимая головы.
Этот кабинет всегда казался ей ужасно неприятным местом. Он всегда был неестественно чисто убран, мебель же располагалась с такой идеальной симметрией, словно ее еще при постройке Академии расставили здесь сообразно сложным расчетам, и с тех пор ни разу не сдвигали с места. Впрочем, мебели было не так уж много — тяжелый, как остов столетней шхуны, стол госпожи ректора, несколько строгих шкафов, шесть потемневших портретов с особами королевской династии и известными ведьмами прошлого, несколько строгих скамеек вдоль стен и, почти в центре, простая деревянная парта вроде тех, что стояли в учебных залах. К этой парте, повинуясь толчку острых пальцев миссис Мак-Херринг, Корди и шагнула. Только после этого она осмелилась повернуться к письменному столу госпожи ректора и на негнущихся ногах сделать книксен.