. Он же с сожалением прибавлял, что только тогда воспрянет Россия, «когда мы будем иметь Государя, искренне привязанного к закону Божию, строгого наблюдателя правосудия […] награждающего добродетель и ненавидящего пороки»[234].
Таким государем мог стать Павел Петрович, ведь провидением в качестве его законоучителя был избран сильнейший богослов эпохи – Платон (Левшин). Но до вступления на престол было еще очень далеко.
С бракосочетанием цесаревича в 1773 г.[235] функции Платона как законоучителя закончились. Теперь в его обязанности входило наставлять в православии сначала невесту, а затем жену наследника великую княгиню Наталью Алексеевну[236]. Когда же она скончалась в родах, Платон призвал Павла Петровича не предаваться особой горести и настойчиво уговорил вступить во второй брак, «дабы не пресекалась царская династия»[237].
Следующей избранницей цесаревича благодаря усилиям Екатерины II и прусского короля Фридриха II стала Вюртембергская принцесса София-Доротея[238]. В своем письме к императрице Екатерине Алексеевне от 1776 г. кавалерственная дама, графиня Е. М. Румянцова-Задунайская, так отзывалась о ней: «Выбор сделан пресчастливейший, ибо я нахожу ее светлость принцессу превосходней всего того описания, какое прежде об ней имела»[239]. Вообще, современники не раз отмечали, что государыня была разборчива в людях: «Она знала, с кем ей вступить в родство»[240].
В письме к Гримму от 18 августа 1776 г. императрица Екатерина писала насчет обучения православию принцессы Доротеи: «Как только мы ее получим, мы приступим к ее обращению. На это потребуется, пожалуй, дней пятнадцать. […] Чтобы ускорить дело, Пастухов отправился в Мемель, где выучит ее азбуке и исповеданию веры по-русски: убеждение придет после»[241].
Невеста великого князя вскоре прибыла ко двору, где ей предстояло принять новую веру. По личной просьбе матери принцессы Доротеи, которая еще в Германии читала Катехизис Платона (Левшина), изданный на немецком языке, она лично попросила именно Платона стать законоучителем ее дочери. Что же касается отношения к предстоящему событию самой Екатерины Алексеевны, то лучшей характеристикой этому можно считать отзыв монархини о некоей книге, возможно, Катехизисе Платона, который она однажды прочла: «Я нашла, что книга о православии святой Греческой церкви есть несравненная вещь в настоящем трудном времени и обстоятельствах. Это будет первая книга в свете, которая послужит украшением и щитом, и своим двойным употреблением она может соперничать с самой лучшей французской шифоньеркой, мебелью, которой полезность, если верить купцам, ее продающим, так разнообразна»[242].
В любом случае дело освоения православной веры юной немецкой принцессой двигалось быстро; вскоре невеста цесаревича была миропомазана, приняла православие и была наречена Марией Федоровной.
Несмотря на более чем благоприятное впечатление, произведенное избранницей на великого князя, он был осторожен. Имея с детства перед глазами пример чудовищной деморализации, развития фаворитизма и расточительности при дворе Екатерины II, да к тому же пережив не очень счастливый первый брак[243], Павел Петрович решил заняться воспитанием нравственности будущей императрицы России самостоятельно.
Перед помолвкой, решив обезопасить себя и свою будущую жену от неминуемых разочарований при дворе, цесаревич составил некую инструкцию[244]. В ней был прописан весь этикет придворной жизни, содержались полезные сведения о России, жизни и обычаях ее народа и было регламентировано поведение великой княгини в кругу придворных. Особенное внимание в этой инструкции было уделено религиозному вопросу. Первый и главный пункт касался того, что надобно будет соблюдать будущей великой княгине, а затем императрице, по отношению к церковным обрядам и обычаям. Знакомясь с этим документом, можно косвенно определить, каким образом Платон воспитывал самого Павла Петровича. «Я полагаю, не допуская в том ни малейшего сомнения, – писал великий князь, – что принцесса настолько ознакомлена с религией вообще, что она не может быть ни невежественна, ни ханжа, ни неблагочестива. […] Допустив это, приличие требует соблюдать для нее самой и ради того сана, который она будет носить, а тем более для примера другим, обряды и правила нашей церкви – хотя они бывают часто стеснительны и утомляют, – дабы не подать повода к соблазну и более понравиться простолюдинам, что чрезвычайно важно»[245].
В конце первого пункта был сделан важный вывод. «Наконец, необходимо, – писал Павел, – чтобы у нее (принцессы. – М. Е.) по этому поводу никогда не сорвалось с языка ни перед кем насмешки, порицаний, жалобы и т. п. и чтобы она даже не выслушивала шуток, которые многие позволяют себе у нас относительно религии»[246].
Однако в инструкции нет ни намека о том, что супруга императора когда-либо сможет занять самостоятельно российский престол и что в связи с этим на нее будут налагаться какие-то особенные христианские обязательства. Таким образом, молодая принцесса, едва вступив на русскую землю, была достаточно осведомлена о том, какую роль ей уготовило провидение.
Несмотря на женитьбу и связанные с этим обстоятельством новые обязанности, сам Павел Петрович никогда не прекращал близких отношений со своим бывшим законоучителем и советовался с ним не только по религиозным вопросам. Об этом можно сделать вывод из опубликованной их богатой переписки[247]. Например, Павел писал своему законоучителю: «Желательно, дабы при воспитании Российского юношества никогда не оставлялось в забвении […] основательное наставление в православном нашем законе. Сие единое действительное есть средство произвесть добрых граждан и достойных сынов отечества»[248].
Далее наследник, повторяя мысли самого Платона, делал вывод, что православный человек в науках не впадет в погрешности, свойственные невежеству, а в обычной жизни удалит от себя все искушения развратных мыслей и что надо больше издавать книг, обучающих православию. «Я имел всегда причины, – писал уже повзрослевший Павел в 1776 г., – быть вам благодарным и любить вас по бытности вашей при мне в младенчестве моем и по трудам и старанию, приложенным вами к воспитании моему. […] Вы знаете сердце и намерения мои»[249].
О величайшей духовной близости будущего императора с его наставником свидетельствуют и такие строки: «Вчерашний день сподобился я причаститься Святых Тайн, следовательно, и обновил дух свой. Кому первому сообщить сие, как не тому, который всегда вверял и подкреплял меня в расположениях, которые служат мне всегда единственным утешением и подкреплением всего бытия моего. Помолитесь, чтоб Всевышний сподобил меня быть всегда достойным чувствовать всю цену сего христианского действия»[250].
Когда в декабре 1777 г. у великого князя родился наследник Александр, Павел одним из первых оповестил об этом своего духовного пастыря, без ложной скромности добавив: «Желаю, чтобы он усердием к Богу и к отечеству своему походил бы на меня»[251].
Будучи в феврале 1782 г. в Риме, великий князь отметил, что «церковь Св. Петра такова, что желательно было бы, чтоб друг мой архиепископ Московский в таковой в Москве служил»[252]. А незадолго до воцарения Павел признался своему пастырю: «Сейчас, вышед из церкви, причастясь Святых Тайн, тридцатидвухлетним долгом почитаю к вашему преосвященству отнестись как к первому путеводителю моему. Не знаю, имею ли нужду более изъясняться, как о расположении душевном моем, так и сердца моего, с каковым есть ваш Павел»[253].
В ноябре 1796 г., когда в Санкт-Петербурге устанавливается самая мрачная и промозглая погода, скончалась императрица Екатерина Великая.
Павел Петрович, осознав всю важность события, призвал Платона срочно приехать в Петербург, желая видеть подле себя самого близкого по духу человека. Он писал своему бывшему пастырю: «Не нахожу слов сказать вам, как то, что когда, в самых первых днях царствования моего, желал я поспешно вашего сюда приезда, то сие происходило от удовольствия, какое находил я всегда, видя вас вместе с нами»[254].
Анализ исторических фактов, связанных с первыми шагами воцарения Павла I, убеждает, что действовал он по заранее продуманной схеме.
Первое, что он вознамерился сделать до похорон своей матери, – это восстановить справедливость по отношению к законному императору России – своему убиенному отцу – и совершить над ним чин погребения с почестями, ему подобающими как законному императору.
По его приказу гроб с телом покойного Петра III был торжественно извлечен из могилы, останки переложены в новый гроб, а на череп его была возложена корона. Этот жест не может в полной мере считаться посмертной коронацией императора Петра Федоровича, так как коронация включает в себя две составляющие: светскую и религиозную. В первой части императору вручают инсигнии: корону, скипетр и державу. Во второй части над ним совершают таинства миропомазания и монарх причащается Святых Тайн. Над мертвым телом ни того, ни другого совершить нельзя. Тем не менее всем торжественным и жутким обрядом, внешне повторяющим коронацию, Павел Петрович хотел публично вымолить прощение за себя и за свою мать за совершенный грех цареубийства и заставить общество признать ошибку в попустительстве за это преступление. Но прежде всего цель этого действа состояла в том, чтобы подчеркнуть законность своей власти, ее преемственность с существующей императорской династией и с православно-самодержавной традицией