Не знаю, откуда у меня взялась смелость на подобные речи. Каждый миг я ждала, что меня прервут и отправят в свою комнату. Но, к моему удивлению, тетя кротко выслушала меня до конца, не произнеся ни слова. А когда я упомянула о дяде, она опустила голову и заплакала. От ее слез моя горячность сразу остыла, я тут же попросила прощения за все, что наговорила, и умолкла.
Не выказывая возмущения, тетя Элла признала справедливость моих слов; госпиталь и раненые слишком многое значили в ее жизни, объяснила она, хотя дядя, наверняка, не одобрил бы ее.
Но она чувствует себя такой одинокой, у нее такое в душе отчаяние, просто необходимо что нибудь делать, а о своем горе она забывает при виде страданий других.
Мы долго тогда разговаривали. Напоследок я попросила у нее прощения за свою несдержанность. К счастью, то была наша первая и последняя сцена такого рода. На следующий день мы вели себя так, как будто ничего не произошло. Но тетя стала реже ходить в госпиталь и никогда не делала этого после наступления темноты.
Когда после применения репрессий забастовки прекратились, тетя решила, что разумнее будет переехать в Царское Село. Там мы пробыли до конца зимы. Сначала мы жили с императором и императрицей, потом в апартаментах Большого дворца.
После нашего отъезда в Москве произошли новые беспорядки, но правительство прибегло к карательным мерам: из Петербурга был отправлен гвардейский полк, кровь текла рекой, порядок был восстановлен. Тетя вернулась в Москву одна.
В апреле мы присутствовали на открытии Государственной Думы в Зимнем дворце в Петербурге. Предполагалось, что это ознаменует начало новой эры, когда верховная власть будет нести ответственность в принятии решений перед народом и считаться с его мнением. Но в условиях ограничения пределов своей власти император не имел намерения идти на серьезные уступки. Создание Думы было полумерой, вынужденной и чисто формальной.
При открытии Думы Зимний дворец скорее походил на крепость, столь велик был страх перед нападением или враждебными демонстрациями. Государь прибыл в сопровождении пышной свиты: мужчины в парадной форме, женщины в платьях со шлейфами и диадемами. Я надела шлейф предписанной длины и, уже как взрослая, заняла место в процессии. Церемоний подобного рода прежде не было, а потому ее участники не очень понимали, как им следует держаться. У большинства из них был мрачный вид, отчего создавалось впечатление присутствия на похоронах. Даже император, обычно умело скрывавший свои чувства, был бледен и встревожен.
Нам хорошо было в Царском Селе. Нас окружала многочисленная родня, и в этом замкнутом мирке мы наслаждались прелестью тесной семейной жизни. Отношения между императорской четой и их детьми, несмотря на окружающую роскошь, были простыми и душевными.
В ту зиму император хотел лично проинспектировать все расквартированные в Петербурге и его окрестностях полки, а потому поочередно вызывал их на смотр в Царское Село. Раз или два в неделю по утрам проводились парады, а днем во дворце устраивался обед для офицеров. Из дам присутствовали только императрица, я, иногда сестра императора Ольга Александровна, и две фрейлины. Мне все это очень нравилось.
Из за событий предыдущего года у нас полностью прекратились занятия, и месяцами мы благополучно обходились без них. В Александровском дворце было невозможно на серьезной и постоянной основе организовать нашу учебу, и тогда было принято решение, что мы переедем в Большой дворец, в бывшие апартаменты отца.
Оба дворца располагались близко друг от друга. Было решено, что питаться мы будем с императорской семьей. Нам наняли еще больше учителей, чем прежде, и они делали все, чтобы наверстать упущенное, но вместе с тем возникало много возможностей развлечься, так что скучать не приходилось.
Развлечения были приятными и разнообразными. Часто я ездила в гости к моим кузенам, детям великого князя Константина, которые жили во дворце в Павловске, в пяти километрах отсюда. Это была большая семья, где старшие дети были старше меня, а остальные — погодки. Помнится, что тогда у них было шесть сыновей и дочь, с которой мы два раза в неделю имели урок русской истории. Мы катались на санках и были гораздо изобретательней кузенов в придумывании всяких забав. Однажды я наехала на столб и разбила себе губу, домой вернулась в крови. Вечером был дворцовый обед, на который я явилась с распухшим лицом и перекошенным ртом. Император очень смеялся надо мной.
Мадемуазель Элен снова начала ревновать, но я не обращала на это внимания. Она привыкла повсюду следовать за мной, но теперь в Александровский дворец я ходила без нее; она глубоко переживала и даже пригрозила покончить с собой. Сначала она просто высказывала свои обиды, а потом, разгорячившись, осыпала меня упреками в присутствии слуг.
Я подождала, пока мы остались одни, а потом устроила ей выговор. Не помню, что я ей сказала, но, должно быть, взяла верный тон, поскольку она сразу умолкла. От изумления она не сразу нашла слова, и голос ее звучал почти подобострастно. Мне мучительно было видеть ее такой. И торжествующее чувство от того, что впервые я заявила протест и одержала победу, сразу же пропало. Однако с этого дня разногласия между нами возникали реже, воцарился мир, и мы стали лучшими друзьями.
Весной 1906 года мне исполнилось шестнадцать лет, и тетя Элла и император с императрицей решили отметить мой день рождения с некоторой торжественностью. Я получила подарки от всех и была очень рада, поскольку отныне я больше не считалась ребенком, а официально признавалась девушкой.
Наш траур окончился в феврале, и великий князь Константин с женой устроили бал для меня и своей дочери, которой тоже исполнилось шестнадцать лет.
Это было большим событием. Я стала готовиться к нему задолго. Тетя сама занялась моим туалетом. Она приготовила для меня платье. Оно было из полупрозрачной вуали на розовом чехле. К нему я прикрепила букетик ландышей. Помню, что втайне я считала это платье слишком тяжелым и не очень подходящим для первого бала, я бы предпочла простой белый шелк, но тетю не интересовало мое мнение.
Брат сопровождал меня на бал. Он был одет в морскую форму младшего лейтенанта. Император и императрица повели нас на празднества, которые начались в шесть вечера и продолжались до часу ночи. Сначала был обед, потом — ужин.
Вечер длился долго, очень долго, но мне показалось, что он пролетел быстро, ведь было так весело! Домой мы вернулись с мадемуазель Элен и генералом Леймингом. Я чувствовала себя усталой, подол платья изорван, прическа совсем растрепалась, но цветы и ленты котильона, перевязанные вокруг рук, были реальными доказательствами моего успеха. Дмитрий, еще слишком юный, не признавал танцы, он с пренебрежением относился к такой форме развлечения, а потому считал, что провел время очень скучно. Я же мечтала только о том, чтобы все повторилось.
Но прошло много месяцев, прежде чем мне снова довелось побывать на балу. Тетя считала против правил приличия выпускать меня в свет только в компании мадемуазель Элен. Было принято, чтобы молодую девушку сопровождала на бал пожилая близкая родственница. Сама она этого делать не могла по причине траура, а поскольку никого другого не было, я никуда не выезжала.
Мы надеялись в тот год увидеться с отцом, но тетя Элла и слышать не желала о нашей поездке за границу в компании генерала Лейминга и мадемуазель Элен.
Часть лета мы провели в Петергофе, часть — в Ильинском. Осенью мы снова поселились в Николаевском дворце в Москве. В какой то момент я отметила, что тетя Элла вновь стала энергичной. Вся ее активность сосредоточилась на чем то, что не имело к нам прямого отношения, и она держала это в тайне. В нашем маленьком мирке слуг и обслуживающего персонала появились два новых лица — госпожа Узлова, вдова, муж которой был убит во время недавних беспорядков, и отец Александр, священник. Отец Александр был с нашей армией на японской войне, где отличился своим мужеством, моральными качествами и красноречием.
К госпоже Узловой я относилась с симпатией, она не старалась искать расположения и держалась с большой простотой. Но отца Александра я невзлюбила с самого начала. Он был необычайно хорош собой и отлично знал это. Голос у него был тихий и ровный. Я так и не узнала его ближе, возможно, тогда бы мое мнение о нем переменилось. Тетя проводила все время с этими двумя новыми приближенными, они были единственными, с кем она делилась своими планами.
По возвращении в Москву она купила дом и участок земли в Замоскоречье. Нам она сказала, что он предназначен для инвалидов войны. Ее интерес к своему бывшему госпиталю к тому времени ослаб, она теперь довольно редко бывала там.
Дом в Замоскворечье перестраивался согласно новому замыслу, и тетя Элла лично наблюдала за всеми работами.
Мы с Дмитрием вернулись к занятиям. Без радости мы встретили прежних учителей, которые продолжали бубнить свои предметы. Тетя считала, что я слишком много занимаюсь; в ее время, говорила она, женщины не забивали себе голову таким множеством бесполезных знаний. Я почти была готова согласиться с ней. Но генерал Лейминг выдвинул свои доводы и настоял на продолжении моей учебы. Ему удалось добиться своего, но толку от моих занятий было мало: в моем образовании отсутствовала какая либо последовательность и система, а методы обучения были поверхностными и не приносили пользы.
Россия оставалась охваченной смутой и брожением. Волна бунтов и восстаний, постоянная агитация, непрекращающиеся подстрекательские речи людей, которые плохо разбирались в политике, к тому времени ввергли императора и правящие круги в мрачное состояние недоумения и бездеятельности. Между ними и мыслящим обществом давно уже возникло глубокое непонимание, они были далеки от интересов страны. Правление становилось все более централизованным, более косным, оно не обладало проницательностью и гибкостью, необходимыми в условиях меняющихся запросов.