– Кармен права, не понимаю, как нам самим не пришло в голову устроить театр. Жили, как дикари. Какой ужас! Ты знала, что дикари до сих пор существуют? Сегодня я читала в газете о путешественниках, которые съели друг друга на Северном полюсе. Мол, им было холодно! Глупости. Мы тоже из-за жары могли бы съесть кого-нибудь, но ведь не съели. Ты читала об этом, Кончита?
Донья Эльвира, вернувшись с репетиции, весело болтала, сидя перед зеркалом у туалетного столика.
– Нет, мама, не читала.
– Прочти, может, тебе придет в голову то же, что и мне.
И Эльвира, мечтательно держа в руке расческу, с нежностью смотрела на свое круглое, аппетитное плечико.
– Наверное, мясо белых людей очень сладкое. Мне пришло в голову, что оно имеет вкус флана, – продолжила она.
– Мама!
– А каков на вкус Томас Сеговия? Он все-таки темный, что бы он там ни говорил на сей счет. Заметила, что он не ходит на репетиции? Завидует Уртадо, потому что сам не догадался собрать труппу.
И донья Эльвира заснула, даже не вспомнив о Хулии. Ей снились новые и легкие сны.
Мы забыли про балконы отеля «Хардин», и теперь все наше внимание было приковано к балконам доньи Матильды. Те дни были полны удовольствия. Успокоились и военные. Загадочная смерть Дамиана Альвареса стала передышкой для ревности Росаса. Лишь Хулия продолжала оставаться невозмутимой, она замкнулась в своей грусти.
К прежним, дотеатральным дням нас вернуло ее внезапное появление на публике. Облаченная в одно из своих серебристо-розовых платьев, усыпанных мелкими прозрачными кристаллами, сверкающими, как капли воды, в украшениях, обвивающих шею, с волосами, окутанными дымкой, покачивающимися, как легкие перья на затылке, Хулия сделала несколько кругов по площади, едва опираясь на руку Росаса. Генерал шел рядом с ней с таким почтением, будто вместе с рукой своей возлюбленной держал всю невыразимую красоту ночи. Лицо Хулии оставалось бесстрастным. Перед ними расступались люди, и любовница генерала двигалась сквозь толпу и тени деревьев, точно ярко освещенный корабль. Франсиско Росас проводил ее на привычное место. Хулию тут же окружили обожатели, радуясь возможности с ней поговорить. Женщина едва отвечала на комплименты. Она внимательно изучала площадь. Генерал, стоя за скамейкой, на которой сидела его пассия, наклонился к Рафаэле – та говорила, пытаясь перекричать музыку:
– Как же я счастлива! Вот и кончились плохие дни!
И, будучи суеверной, она наклонилась, чтобы прикоснуться скрещенными пальцами к каблучку своего сапога. Росас улыбнулся.
– Как же красив мир! – продолжила Рафаэла, наслаждаясь впечатлением, которое произвела ее фраза на генерала. – Как здорово любить, правда?
Росас кивнул и предложил ей сигаретку.
Девушка взяла сигарету с легкомысленной грацией и прикоснулась к руке Росаса в благодарственном жесте. Радость Рафаэлы передалась и ее сестре. Франсиско Росас расцеловал обеих в щеки и заказал всем выпивку. Только Луиса, казалось, была чем-то недовольна и совершенно не разделяла радость генерала. Когда Росас протянул ей напиток, она отказалась:
– Спасибо, я не хочу!
С появлением Хулии площадь наполнилась огнями и голосами. Женщины кружились в танце и весело щебетали; мужчины, не решаясь взглянуть на красавицу генерала Росаса, проходили мимо, вдыхая аромат жасмина, которым была пропитана ночь. А что же Хулия? Кого она ожидала увидеть? Для кого оставила едва заметную улыбку?
Она внимательно осматривала площадь, стараясь скрыть волнение. Даже прошлась немного, отдалившись от поклонников. Женщина провела на площади не более получаса, после чего, разочарованная, попросила вернуться в отель. Росас наклонился к ней и прикоснулся кончиками пальцев к ее волосам. Похоже, он был готов уступить.
– Ты же только что пришла! – посетовали близняшки.
– Я хочу уйти, – ответила Хулия.
Она встала, повернулась к Росасу и что-то сказала ему на ухо.
– Останься еще немного!
– Вечно она всем портит настроение!
– Пусть идет, раз ей надо! – прокомментировала Луиса.
– Я просто устала, – возразила Хулия.
Она решительно развернулась, готовая вот-вот уйти.
Вдруг на площади появилась шумная компания. Громко и заразительно смеясь, к гуляющим присоединились юные Монкада. С ними были Фелипе Уртадо и Кончита. Помню, как Николас воскликнул: «Изабель, один песо за смех!» – и показал сестре серебряную монету, которую она тут же и выиграла, запрокинув голову и легко рассмеявшись.
Хулия заколебалась.
– Останься! Смотри, народ собирается, – попросила Рафаэла.
– И чего это они так веселятся? – поинтересовалась ее сестра.
– Поди, угадай! Иногда мне так и хочется познакомиться с местными, – ответила Рафаэла.
Хулия вновь присела на скамейку, приняв равнодушный вид.
Когда Монкада с друзьями прошли мимо, Уртадо чуть замедлил шаг и перестал смеяться. Хулия на него даже не взглянула. Однако лицо генерала Росаса, еще минуту назад спокойное, исказилось от недовольства.
– А зачем тебе знакомиться с этими малолетками и их дешевым шутом? – вмешался подполковник Крус, обращаясь к Рафаэле.
Последнее слово он произнес с презрением, глядя краем глаза на Росаса.
– Да так… – легкомысленно ответила Рафаэла. По правде говоря, у нее не было особого интереса знакомиться с Монкада и их друзьями.
– Зато Хулия знает одного из них, – сказала Луиса со злостью.
Ее слова повисли в молчании. Женщины замерли, мужчины принялись разглядывать верхушки деревьев. В этой тишине музыка, казалось, звучала все громче и громче, и вся площадь закружилась вокруг Хулии, которая оставалась все такой же невозмутимой. Генерал склонился над ней.
– Пойдем, Хулия.
Его любовница неподвижно сидела с веером в руке, глядя в пустоту. Рафаэла испуганно проговорила:
– Останьтесь еще немного… Ночь такая прохладная, хочется побыть на свежем воздухе.
– Ты не слышишь, Хулия? Вечно ты перечишь генералу, – упрекнула Луиса.
Хулия проигнорировала ее слова. Она не двигалась и казалась хрустальной; любое движение могло разбить ее на тысячи осколков. Генерал схватил ее за руку и грубо заставил подняться. Хулия сдалась без сопротивления.
– Спокойной ночи, – произнес Росас, дрожа от ярости. Он перешел площадь и зашагал через улицу, уводя с собой женщину.
– Он ее побьет!
– Да! Побьет! – повторила Антония, с ужасом глядя на полковника Корону.
Тот, скрестив руки, держался невозмутимо. На рукаве его кителя все еще оставалась черная лента, которую Росас приказал носить всем в знак траура по смерти Дамиана Альвареса.
– Она слишком упряма. Проучить бы ее хорошенько, а потом сахарку, как хорошей лошади, – заявил он.
– Надеюсь, он вытрясет из нее это своенравие! – Глаза Луисы сверкнули.
Ее любовник, капитан Флорес, встал.
– Мне пора на дежурство.
Он покинул площадь и направился к публичному дому.
– Ты завидуешь Хулии? – позже спросил Флорес у Лучи.
Девушка задумалась на несколько секунд.
– Почему ты спрашиваешь?
– Хочу понять, почему женщины ее не выносят.
– Может быть, потому что ни одну из нас не любят так, как ее, – твердо ответила Лучи и обняла капитана.
Горничные в отеле шептались, что Росас отстегал Хулию плетью «безо всякой жалости». Они слышали удары и прерывающийся, жалобный голос генерала. Голоса Хулии они не слышали. Затем Росас пошел к Грегории, старухе, что помогала на кухне, – та знала снадобья.
– Не хочу звать доктора Арриету. Пойди к сеньорите Хулии, помоги ей. – Голос генерала звучал глухо.
В одиннадцать вечера старуха вышла из отеля и отправилась домой за травами. Когда она вернулась и постучала в номер Росаса, генерал вышел и скрылся в глубине сада. Грегория наложила компресс на израненную кожу Хулии, промыв раны целебным раствором. Затем приготовила отвар для генерала, чтобы охладить его любовный жар.
– Послушайте меня, сеньорита Хулия, добавьте отвар в его бокал перед тем, как лечь с ним в постель. Только не говорите, что это я вам посоветовала, иначе не сносить мне головы.
Хулия лежала с закрытыми глазами, продолжая молчать.
– Вот увидите, девочка моя. С Божьей помощью он перестанет вас любить. Когда мужчина так себя ведет, он заставляет женщину платить за его любовь жизнью. Но, с Божьей помощью, это скоро пройдет, обещаю, – наставляла Грегория.
Хулия дрожала и пила небольшими глотками коньяк, чтобы прийти в себя. Фиолетовая полоска на щеке делала ее кожу еще бледнее.
– Поклянитесь мне, сеньорита Хулия, что дадите ему это снадобье! Оно заколдовано. И простите мое любопытство, какую траву вы ему дали, чтобы так его приворожить? – не унималась старуха.
– Ничего я ему не давала.
– Так это он сам обезумел от любви?
– Да, Грегория, сам.
Уже совсем поздно Росас вернулся в комнату, посмотрел на Хулию, подошел к ней и кончиками пальцев погладил ее волосы. Молодая женщина даже не шевельнулась. Генерал сел в кресло и заплакал, не обращая никакого внимания на старуху.
– Я ухожу, сеньорита Хулия, – сухо сказала Грегория.
Никто ей не ответил.
– Оставляю ваш настой, девочка. Генералу тоже дайте немного, он устал, – добавила старуха и незаметно подмигнула.
Хулия продолжала молчать. Генерал, уронив лицо на ладони, даже не потрудился пожелать старухе доброй ночи.
Отсюда я вижу дом Грегории, и мне чудится, как той ночью приходит она домой, открывает дверь и крестится перед тем, как войти. В доме у нее растут герани и тюльпаны в больших стеклянных банках, в которых раньше хранили керосин. В саду у нее травы, одни – чтобы забыть, другие – чтобы любить, третьи – чтобы спастись от врага. Нет, Грегория вовсе не была ведьмой. По крайней мере, не такой, как Ньевес, которая принесла мне дурную славу. К той люди приходили издалека, приносили обрезки одежды, пряди волос и фотографии тех, кого хотели приворожить или отворотить. Сколько лет прошло с того дня, когда Марта с побережья приехала в Икстепек с Хуаном Уркисо? Она привезла его, чтобы Ньевес дала ему одно из своих зелий. Прошли годы. Марта умерла у себя на побережье; мы узнали об этом от самого Хуана Уркисо, который ходил в Мехико через Икстепек пешком, с глупым выражением, которое навела на него Ньевес. С тех пор он появлялся на моих улицах дважды в год: один раз, когда шел в