Я тоже был удивлен тем энтузиазмом, с каким мои жители восприняли идею праздника в честь генерала Франсиско Росаса. Как непостоянен человек! Казалось, в один миг все забыли о запрете церкви и о сгоревшей в огне Деве Марии. На дверях больше не появлялись плакаты с Платом Вероники и изображением Иисуса Христа, и ночные крики с лозунгом «Да здравствует Христос, Царь наш!» тоже прекратились. Мои ночи снова стали спокойными. Страх, магически развеянный словом «праздник», превратился в безумие, которое можно сравнить разве что с тем сумасшествием, которое овладело мной во время празднования Дня независимости. Я помню те бурные дни, и в моей памяти они сливаются с днями, предшествовавшими празднику у доньи Кармен Б. де Арриеты. В то время богачи уехали в Мехико, а те, кто остался, с печальным энтузиазмом ждали радостных вестей из столицы. Мы были изгнанниками счастья! И хотя мы тоже отмечали первый век Независимости, мои свечи и вечерние наряды поглотила пыль, поднятая каретами, переполненными иностранными послами, блестящими всадниками и китайскими фейерверками, которые пылали в столице.
Теперь праздник в честь генерала Франсиско Росаса следовал по той же иллюзорной дороге, что и праздники прошлого. Все хотели забыть о повешенных в Транкас-де-Кокула. Никто не упоминал о мертвых, найденных на дорогах реальности. Мои люди предпочитали кратчайший путь, освещенный яркими огнями, и слово «праздник» вылетало из их уст, точно фейерверк.
Хуан Кариньо радовался больше всех. Сумасшедший без устали поднимал свой цилиндр, приветствуя соседей, и довольно улыбался: он чувствовал себя как на каникулах. Слова, которые в эти дни витали в воздухе, были его любимыми, и он мог наконец раскланиваться вежливо и без страха. В его цилиндре не было злых слов. В доме Лучи он с блеском вещал об искусстве устраивать праздники.
– Это одно из изящных искусств! – с гордостью объяснял он девушкам, которые с грустью слушали о подготовке к празднику, на который они не приглашены. – Привезли бенгальские огни! – объявил он однажды вечером, положив ненужный цилиндр на грязный столик в гостиной.
Девушки тоскливо улыбнулись.
– Бенгальские огни! – повторил Хуан Кариньо, стараясь осветить своими словами убожество дома, где жили проститутки.
– Ну, здорово… – проговорила одна из них, видя его жалкие потуги создать для них атмосферу чуда.
– Знаете, что такое «бенгальские огни»?
Девушки удивленно переглянулись. Им и в голову не приходило задаваться подобными вопросами.
– Нет, сеньор президент…
– Подождите немного: сейчас словарь вам все объяснит.
Хуан Кариньо ушел в свою комнату и через несколько минут вернулся, весь сияя.
– Бенгальские огни! Бенгалия! Необыкновенная страна, простирающаяся на далекой территории, населенной желтыми тиграми. Вот что такое Бенгалия, и ее огни прибыли осветить перемирие! Перемирие!
Долгожданный день настал, круглый и сочный, как апельсин. Этот красивый золотой плод остался в моей памяти, освещая тьму, которая настала после. Часы текли прозрачными потоками на поверхности этого дня, образуя круг и устремляясь в дом Кармен Б. де Арриеты. Окутанный волнами света, Икстепек нетерпеливо ждал начала праздника. Зачарованный дом ждал вместе с нами. В кадках сверкали украшенные розами пальмы. Плитка блестела, как полированная. Со стен свисали гирлянды из тюльпанов и ветвей жасмина. Папоротники в цветочных горшках, обернутых оранжевой бумагой, казались солнцами, испускающими зеленые лучи. В конце коридора от прикосновений слуг звенели бутылки и бокалы, теснившиеся на столе. Сад раскрылся, точно прекрасный веер. Очищенный фонтан с прозрачной водой отражал ветви акаций, украшенных японскими фонариками. Дон Пепе Окампо расставил столы под деревьями и подвесил над ними оранжевый тюль, чтобы предотвратить нашествие насекомых. Маэстро Баталья рассадил своих музыкантов под апельсиновыми деревьями, и их скрипки наполнили листву чудесными предсказаниями. Солнечное свечение струилось из балконов и коридоров на темную улицу.
Прибыли гости, и толпа перед домом раздвинулась, пропуская их.
– Вот и Ольвера!
– Куэвасы тут!
Те, смеясь и громко разговаривая, проходили в ворота с отвагой, будто бросались в костер. Бедняки, «кучки мусора», как называла их Доротея, довольствовались щедростью открытых балконов и с жадностью собирали кусочки праздника. «Изабель в красном! У доньи Кармен веер из белых перьев!» – объявлял кто-то с соседнего балкона. В девять вечера из дома вышла группа девушек, ответственных за то, чтобы торжественно встретить генерала Росаса и его людей у ворот отеля «Хардин» и проводить на праздник.
– Идут!
И мы бросились к воротам, чтобы посмотреть, как девушки возвращаются в сопровождении военных.
– Вон они! Идут! Идут!
Мы расступились, чтобы пропустить почетного гостя.
Генерал Франсиско Росас, высокий, молчаливый, в шляпе с широкими полями, заломленной назад, в начищенных сапогах и в светлой военной форме, вошел в дом Арриеты. Мы смотрели на него так, будто видели впервые. За генералом следовали Хуан Кариньо, капитан Флорес, капитан Парденьяс, уроженец Кокулы, с черными глазами, которыми он зыркал по сторонам. Подполковника Круса среди них не было.
За военными тянулся запах свежести, крема для бритья, лосьона и сладкого табака. Гости замерли на пороге, ожидая появления хозяйки дома. Донья Кармен, дрожа от робости, вышла их встретить. Генерал медленно снял шляпу, натянул на лицо улыбку, больше похожую на ухмылку, и почтительно ей поклонился. Остальные сделали то же самое, и группа двинулась по освещенному коридору, приветствуя гостей короткими поклонами, которые гости доньи Кармен принимали за благосклонность.
Дон Пепе Окампо поспешил договориться с маэстро Батальей, который в недоумении наблюдал за шествием военных из глубины сада. И вдруг раздался звук фанфар.
Память коварна, иногда она нарушает порядок событий или уводит нас в темный угол, где ничего не происходит. Я не помню, что случилось после прихода военных. Я лишь вижу, как стоит генерал, опираясь на одну ногу. Слышу, как он тихо кого-то благодарит. Потом танцует три танца: с каждой из девушек, которые ходили за ним в штаб. Я вижу завороженную Изабель, прижавшуюся к его груди; когда Росас отвел ее к столику и галантно поклонился, она осталась такой же завороженной. Вижу Кончиту, которая не попадает в ритм музыки и бормочет извинения. Потом Микаэлу, болтающую со своим партнером, который снисходительно ей улыбается. И снова его, Росаса, курящего со своими людьми в конце коридора. Праздник вращался вокруг него, перед ним сходились и распадались пары.
Подносы со льдом казались прозрачными. Гости брали морозные бокалы и на миг теряли рассудок, чувствуя в руке холодящую строгость. С балконов других домов бедняки подпевали музыке. Их крики летели на праздник волнами радости.
Изабель укрылась у колонны и села на стул под цветочной гирляндой. Она рассеянно обдирала цветы и жевала лепестки. Томас Сеговия склонился перед ней. Девушка посмотрела на него невидящим взглядом; ее раздражала пустая красота этого маленького мужчины с завитыми волосами и нежными, как у женщины, чертами лица.
– Хочешь потанцевать, Изабелита?
– Нет.
Отказ не смутил Томаса Сеговию. Он пододвинул к ней стул и уселся. Потом выудил из кармана листок бумаги и протянул Изабель. Девушка удивленно взяла его.
– Мое последнее стихотворение… Оно посвящено тебе…
Молодой аптекарь продолжал писать стихи; его любовь к поэзии ничто не могло нарушить. Изабель со скукой прочитала.
– Это я?
– Да, божественное создание, – подтвердил Сеговия, моргая, чтобы придать своим словам больше выразительности.
«Какая разница, она это или другая? Я люблю существо, равнодушное к Поэзии. Да, к Поэзии… с большой буквы…» – с грустью подумал Сеговия.
– «Как перо на границах забвения!» – процитировала Изабель, прерывая его мысли. И засмеялась. Смех девушки прорвался сквозь праздник и заставил ее отца вздрогнуть. Томас не обиделся. Этот смех помог ему выработать сложную теорию о «злом искусстве кокетства».
Изабель замолчала. Погрустнев, Сеговия отошел к соседней колонне, откуда мог наблюдать за девушкой. Ему нравилась «невозможность» любви; она давала ему «изысканный вкус поражения».
Изабель вновь осталась одна, погруженная в свои непраздничные мысли. Подошел отец.
– Почему ты не танцуешь с Томасом?
– Мне не нравятся поэты, они думают только о себе. Кому сейчас захочется его слушать?
– Поэтому тебе и следовало бы с ним потанцевать. Он говорит чепуху, тебя бы это отвлекло от мыслей.
Дон Мартин огляделся, не слышит ли кто его, затем галантно склонился перед дочерью и подал руку. Они промчались, вращаясь в танце, мимо генерала, который оставался таким же сдержанным и неподвижным. Он то ли не хотел, то ли не мог с нами сойтись.
Росас выделялся среди всех. Видя его неподвижным, с горем, застывшим в рысьих глазах, кто бы подумал, что это он устраивал гонения на нас? Ему, пожалуй, не было и тридцати, совсем молодой. На его губах играла легкая улыбка, как будто он сам над собой насмехался.
К нему подошла мать Изабель.
– Я из семьи Куэтара… Помните таких? – Фамилия доньи Аны говорила о ее северном происхождении.
– Да, сеньора, помню…
– Это мои братья, – уточнила она.
Генерал взглянул на женщину, словно почувствовав ее боль.
– Они умерли… Раньше… – сказал он в знак соболезнования.
– Раньше? – уточнила донья Ана.
– Раньше всех нас, здесь присутствующих, – добавил генерал, давая понять, что разговор окончен.
К десяти часам вечера гости расселись за столами, расставленными в саду. Томас Сеговия, отвечавший за организацию праздника, произнес речь, насыщенную латинскими цитатами. Оратор направил похвалы и красноречивые взгляды в сторону генерала.
Наконец он мог говорить на языке патрициев! Росас слушал похвалы с тем же равнодушием, с которым к нам относился. Изабель, сидя слева от генерала, наблюдала за его руками, покоящимися на скатерти, и не шевелилась, обиженная его отдаленностью. Остальные военные смеялись и шутили с гостями.