Инес с подносом, в фиолетовом платье, босая, с черными косами, которые блестели в ярком свете утреннего солнца. Сеньора взглянула в ее миндалевидные индейские глаза и благодарно улыбнулась.
Кончита позволила себя обслужить, не отрывая взгляда от тарелки. Горничная опустила веки и быстро вышла из комнаты.
– Мама, Инес встречается с сержантом Ильескасом, помощником Короны…
– Что ты говоришь? – закричала донья Эльвира, со звоном уронив вилку.
– Говорю, Инес гуляет с сержантом Ильескасом, – повторила Кончита, выделяя слоги.
Эльвира глупо уставилась на дочь. Столовая погрузилась во мрак, на столе опасно заблестел серебряный кувшин, вода в нем стала ядовитой.
– Понимаешь, что это значит? – спросила девушка, строго глядя на мать. – Я-то знаю, – жестко добавила она и медленно прожевала кусочек редиса со своей тарелки. Эльвира испуганно молчала. – Можешь больше не искать доносчика, – заключила дочь после продолжительной паузы.
Сеньора подняла взгляд. Ужасные слова готовы были вот-вот сорваться с ее уст, но в этот миг вновь появилась красавица Инес, неся поднос с таким почтением, словно на нем лежало сердце принесенного в жертву. Донья Эльвира закрыла лицо ладонями. Кончита невозмутимо молчала.
– Нас предали, – произнесла Эльвира, когда Инес исчезла за дверью.
– Мы не можем ее выгнать, – лаконично ответила Кончита.
– Конечно, нет! Ты представляешь, как нам будут мстить? Эти индейцы – все, как один, предатели!
– Тсс! – прошипела дочь, поднеся палец к губам.
Эльвира подчинилась, едва не падая в обморок от страха. Никаких сомнений, предательство вышло из стен ее дома, а она неспособна отмыть запятнанную честь и отомстить за друзей. А проклятая Инес ходит туда-сюда по столовой и смеется над ней. Донья Эльвира так долго ждала разрешения навестить Кармен в тюрьме, но как она теперь к ней пойдет? Кто бы мог подумать, что предатель все это время жил в ее собственном доме!
– Мы слишком много болтаем! Слишком много!
Донья Эльвира вспомнила, как свободно они обсуждали с дочерью детали плана, не заботясь о том, что слуги могли их услышать.
– Прав был твой отец! Как он был прав! В закрытый рот муха не залетит! – И, подавленная, она удалилась в свою комнату.
В четверг донья Эльвира не пришла в тюрьму, чтобы навестить донью Кармен. В записке, которую она передала со слугой, говорилось, что сеньора Монтуфар больна.
И действительно, она заболела от приступа дикого ужаса.
– Вдовьи хвори, – посмеивались слуги.
– Да ей просто страшно! – уверяла Инес, прихорашиваясь ко встрече со своим любовником, сержантом Ильескасом.
Откуда приходят и куда уходят даты? Они путешествуют целый год и вонзаются в определенный день с точностью стрелы, показывая нам прошлое, ослепляют нас и гаснут. Они приходят в видимое время из невидимого, и мы тут же узнаем жест по малейшему движению, забытый город по одной башне, книгу по фразе одного героя или собственное имя по ощущению ледяной воды в купальне.
Стоит лишь произнести число, чтобы магия цифр вернула нас в забытое пространство. Первое октября навсегда останется в моей памяти днем, когда начался суд над арестованными за мятеж. Говоря об этом, я уже не сижу на том самом камне, а медленно вхожу на площадь, и шаги мои смешиваются с шагами моих жителей, которые утром спозаранку пришли узнать, какой приговор вынесут обвиняемым. Суд проходил в штабе командования, и мы неотрывно следили за запертыми дверями, гадая, что происходит внутри. Генерал Росас проходил мимо нас, глядя на кроны деревьев; я до сих пор ощущаю свежесть его одеколона и его взгляд сквозь листву и ветви. Мы жили под его тенью, которая снова и снова со скрупулезностью маньяка совершала одно и то же преступление. В его застывшем времени деревья не меняли листву, звезды оставались неподвижными, между глаголами «уходить» и «приходить» не было разницы. Франсиско Росас останавливал живительный поток, который создает и разрушает слова и действия, и заставлял пребывать нас в круге его собственного ада. Монкада хотели сбежать оттуда, чтобы вновь увидеть, как движутся звезды и приливы, – четкое время вращения солнца в видимом пространстве. Они хотели сбежать из единственного и кровавого дня, но Росас отменил дверь, ведущую в память о пространстве и времени, и, полный злобы, обвинил их в неподвижности, которую сгустил над Икстепеком. Генерал знал только о существовании улиц и верил в их реальность, делая нереальными. Он скользил по этим улицам, чтобы преследовать ускользающие от него тени. Мы платили за его преступление, застывшее в его неподвижном мире.
– Он спит с их сестрой, – с ненавистью шептали женщины.
– Да здравствует Николас Монкада! – кричал кто-то в толпе.
– Да здравствует Николас Монкада! – откликалось множество голосов.
Франсиско Росас улыбался, слыша эти крики. Он вошел в бывший церковный приход, и вокруг здания тут же выстроился кордон солдат. Военные всё прибывали и прибывали, с непроницаемыми лицами и дубинками в руках.
– Гляньте, адвокаты идут! – выкрикнул кто-то с издевкой, и мы поддержали его смехом. Адвокаты… И кого они будут судить? По версии властей – предателей родины. Какое предательство, какая родина? Родина в те дни носила двойное имя Каллес-Обрегон. Каждые шесть лет она меняла фамилию. Все, кто собрался тогда на площади, знали об этом, потому и смеялись.
Пришли продавщицы чалупитас [10], и мы лакомились ими, пока патриоты-правители нас расстреливали.
За решеткой окна отеля дон Пепе Окампо наблюдал за происходящим на площади. Несколько мужчин подошли к его окну.
– Передай Изабель, что судят ее брата!
Хозяин отеля посмотрел на них с презрением и не ответил.
– Ее что, не волнует его судьба? – Какой-то прохожий насмешливо посмотрел на дона Пепе сквозь прутья решетки.
– Предательница! – поддержали его остальные.
Услышав оскорбительные крики, дон Пепе отошел от окна и приказал закрыть ставни на всех окнах отеля.
– Залезем по деревьям на крышу и вытащим ее из отеля, пусть просит о помиловании!
– Давайте! – закричали десятки голосов.
– Да здравствует Николас Монкада!
И с ловкостью обезьян люди начали взбираться на деревья, чтобы добраться до крыши отеля. Другие внизу ломали двери. От стен отеля протест разгорелся по всему Икстепеку. Из штаба поступил приказ эвакуировать площадь, но его никто не выполнил. Тогда из казармы выехала кавалерия. Под натиском всадников люди с криками разбежались. На камнях мостовой остались раздавленные соломенные шляпы, и кони топтали женские накидки.
В ярком утреннем свете дело отца Бельтрана и его сообщников превратилось в дело Николаса Монкада. Молодой человек заставил нас позабыть о церкви и других обвиняемых. Падре, Хоакин, Хуан Кариньо, Чарито, доктор и его жена перешли в разряд статистов в трагедии семьи Монкада. Глаза Икстепека были прикованы к Николасу, и его слова чудесным образом пробивали стены здания, где вершился суд, и доходили до площади, передаваясь из уст в уста. Мы знали, что Николас отказывался от еды, которую Франсиско Росас посылал заключенным, и не принимал чистую одежду, которую предлагали ему военные. Ночью, в ведре, принесенном кем-то из стражей, он стирал свою единственную рубашку.
– Да здравствует Николас Монкада! – кричали мои улицы и крыши. Крик множился, как раньше множились плакаты «Да здравствует Христос, Царь наш!», и доходил до зала суда.
Ночью, свернувшись на грязном матрасе, Николас тоскливо слушал этот крик, обдумывая слова, которые скажет на следующий день. Он знал, что оказался в тупике, единственный выход из которого – смерть.
«Мы уедем из Икстепека, сбежим…» – повторяли в детстве он, его брат и сестра. Хуан сбежал первым. Когда Николас подошел к нему, тот лежал на спине, и взгляд его был навечно устремлен к звездам. «Двигайся, сученыш, что встал!» – услышал он, когда его отвели от тела Хуана. «Я лягу лицом вниз, чтобы не унести с собой ничего из этого предавшего нас города…» – И Николас не смог заплакать. Ошеломленный уходом брата, он даже не заметил, как солдаты связали ему за спиной руки. «Мы уедем из Икстепека…» Все трое хотели сбежать, чтобы однажды вернуться и принести в город свежий воздух. Когда за ним закрыли дверь камеры, Николас так и остался стоять, пытаясь выяснить, где Хуан.
Почему Хуанито? В один миг он вырвался из рук Николаса и Изабель и сбежал в иные места. «Здесь за иллюзию платят жизнью», – слышался ему голос Фелипе Уртадо в провонявшей солдатским потом ночи. Потом он встретил рассвет перед тем, как дать свое первое показание, и стражник сообщил ему, что Изабель провела эту ночь с генералом Росасом. «Пусть сдохнет!» В присутствии Росаса Николас не плакал, но не видел лица Хусто Короны, задававшего ему вопросы. «Кровь невинных смывает грехи…» – звучал в его ушах голос Доротеи, как в детстве, когда она рассказывала им сказку, а голос Короны раздавался, как бессмысленный шум. А что тогда с кровью, пролившейся на камни Лас-Крусес? И во дворе Доротеи? Чьи грехи она смыла? Уж точно не грехи Изабель, запертой в отеле «Хардин». Гнев Николаса выродился в усталость, а жизнь его сжалась до одного грязного разрушенного дня. Предательство сестры обрекло Николаса проживать обломки этого дня, как будто бы он остался целым. Он заставлял себя смотреть на генерала безучастно, а сам пытался понять, что же случилось в ту ночь, когда они уехали в Тетелу, чтобы через пару дней вернуться в Икстепек за отцом Бельтраном и доном Роке. Всем им было грустно. Они укрылись под тенью Рима и Карфагена и там поговорили в последний раз.
– Вам вообще важно, жив священник или мертв? – спросила Изабель.
– Нет, – ответили братья.
– Падре должен спасать его дружок Родольфито, чтоб он и дальше благословлял земли, которые тот крадет…
Братья рассмеялись злой шутке Изабель.
– Глупая! Это наша дверь на свободу.
Теперь эта «дверь» закрылась за ним в тюрьме Икстепека.