Вспыхнули над автострадой мощные фонари, замелькали элегантные развязки, рекламы сгустились, Париж подступил; пронеслись пронзительно знакомые картинки, которые, думал я, никогда не увижу более, а вслед за тем — маленький лифт ар-деко, в темном дереве и никеле, и я вошел в квартиру на последнем этаже богатого и чинного дома постройки 1930-х годов под номером 68 на бульваре Сен-Мишель.
Скромно, просто, просторно — дорого, но без претензий. Такое сочетание у нас не встречалось (да и нынче не встретишь!) ни у бедных, ни у богатых. Большая мастерская, она же гостиная, две спальни — одну из них предоставили мне, кухня — почти маленькая. Из окон — вид на высокие крыши, темное южное французское небо.
Консьержери, башня и стена. Фотография автора. 1972
Прежде за границей никогда ни в какую квартиру я, естественно, не заходил. А тут — Париж, «своя» комната, целый месяц именно парижской беспечной и безбедной, совершенно свободной и счастливой жизни! Мы еще что-то съели, и дядюшка прокатил меня по уже ночному пустоватому Парижу (парижане начинали разъезжаться на каникулы).
Мы обогнули остров Сите. Башни собора Нотр-Дам, подсвеченные сдержанно и точно, туманно-платиновые на черном июльском небе, словно излучали собственное сияние. Прожектора проплывавших по Сене бато-муш[12] (речных трамвайчиков) выхватывали из ночи стены и башни Консьержери, и сверкающие их отражения качались в поднятых волнах, пока кораблик со своими огнями не уплывал вниз по течению. А там, за благородным куполом Института[13], мне уже мерещился угловатый силуэт Нельской башни, снесенной триста лет назад и, наверное, давно уже забытой в Париже.
Так начинался мой вечный и мучительный «парижский роман», бесконечная и безысходная, неутолимая ностальгия по городу, в который я всегда мечтал вернуться и который всегда ускользал от меня, даже когда я был в нем.
Потом дядюшка звонил в Нью-Йорк — своему родному брату Михаилу Константиновичу, другому моему дяде. И по международному телефону рассказывал ему политический анекдот!!! Что-то о французском президенте. Это меня решительно доконало. Я вроде бы все знал. Но оказывается, даже капля обыденной свободы способна перевернуть представление о мире.
Странно было проснуться в комнате одному.
Снова ощутить, что не ждет автобус с товарищами по поездке, стукачом и программой, пить кофе с рогаликами из большой чашки без ручки на кухне, а не в гостиничном ресторанчике.
Был пятый час утра, мой дядя в длинной ночной рубахе уже сидел за мольбертом. Костя переживал период необычайного болезненного оживления (он обладал своеобразной душевной организацией: тягостная подавленность, длившаяся порой месяцами, сменялась пылкой трудоспособностью и возбуждением). Тогда он переживал именно такое время: был весел, почти не спал, много работал, все время нуждался в общении. Снова заговорил о своих сокровенных идеях, о Христе, о книге, которую собирался написать. Я растерянно поддакивал, мне хотелось в Париж, я не понимал, каким подарком для Кости был новый русский собеседник, да еще сын любимого брата. А дядюшка еще не догадывался, что племянник настолько далек от его проблем, что в этом смысле его ждет разочарование.
То первое, совсем еще раннее парижское утро началось с Люксембургского сада. Он был рядом с дядюшкиным домом — перейти узенькую улицу Огюст Конт. Семь лет назад счастливым и беззаботным туристом был я здесь, тогда нас даже сводили в зал заседаний Сената — в это алое и мраморное великолепие, где, как писал Дюма, был разоблачен ставший графом де Морсер Фернан Мондего, предавший Эдмона Дантеса.
Замечу, кстати, что с тех пор бульвар Сен-Мишель, где жил Константин Клуге, стал в моей парижской жизни местом совершенно особенным. Спустя пять лет я нашел приют у доброго французского знакомого, на том же бульваре, только ниже и на противоположной стороне, напротив входа в Люксембургский сад. А последние годы мы останавливаемся в прелестном скромном «Отеле де Мин»[14], из которого можно видеть дядюшкин дом, куда я приехал 21 июля 1972 года.
А в то утро я продолжал неторопливую прогулку, опять беседуя с Костей об апостоле Павле. Исподтишка старался все же и любоваться так хорошо знакомыми по книгам и гравюрам, по собственным отрывочным воспоминаниям дворцом и парком. Впрочем, думал я, мой Париж впереди!
С тех пор раз за разом, год за годом Люксембургский сад врастал в мое сердце, но с улыбкой и волнением вспоминаю это истерически счастливое утро, зависимость, нетерпение. Теперь мне ведомы скрытые ритмы «Люко»; бывая в Париже, я живу рядом с ним, дышу его листвою, и птицы его, продолжает мне казаться, все еще поют для меня.
Вперемежку с волшебными прогулками по Люксембургскому саду, мелкими и не мелкими покупками (поначалу дядюшка меня баловал) стали случаться события опасные в рассуждении того, что на советском языке определялось словами «нежелательные контакты».
Первое утро в Париже. С К. Клуге. Люксембургский сад. 22 июля 1972-го
Костя повел меня в книжный эмигрантский магазин. Не помню, был ли это по сию пору знаменитый магазин Струве у Пантеона или какой-нибудь другой, помню, что перетрусил я до обморока. Язвительный старичок-эмигрант (для конспирации я был представлен как «русский австралиец») показывал мне книжки ужасного издательства «Посев» (это слово я встречал в гневных и разоблачительных статьях в советской прессе!), эмигрантские газеты, а главное, злобно иронизировал по поводу газеты «Правда», самого ее названия, да и вообще советской власти.
Мой страх не был таким уж бессмысленным. В ту пору, рассказывали знакомые из «Интуриста», слежка была тотальной. И случалось, наши «службы» платили доверчивым и «прогрессивным» французским туристам, чтобы те сообщали потом, ежели гиды рассказывали что-нибудь не вполне нормативное. А уж засечь советского путешественника в эмигрантской лавке — плевое дело! Кто не ведал подобного страха, не знает, что такое было жить при советской власти.
Вечером меня повезли к дядюшке, как он говорил, «на дачу».
По дороге мне купили роскошную электрическую бритву, и этот эпизод заслуживает отдельного рассказа. Прежде всего, то был первый парижский универмаг, виденный мною вне обморочной суеты запрограммированного туриста. Те, кто помнит — многие и помнить не желают! — наши магазины 1970-х, магазины, где полки и вешалки были заполнены чем-то серым, да и оно, серое, сидело омерзительно и вечно было не тех, которые нужно, размеров, где искательно и тоскливо спрашивали «импорт не ждете?», где в конце месяца колыхались одуревшие от духоты толпы в надежде, что «выбросят что-нибудь», а когда «выбрасывали», в очередях стояли часами и даже дрались, где продавщицы, если не хамили, казались пришельцами, магазины, где практически не было ничего, — те, повторяю, кто эти магазины помнит, не бросят в меня камень.
«Дача» в Монлоньоне. 1972
Сегодня многие знают: нынче и в парижских магазинах с покупателями не так любезны, как прежде, и нужного размера может (редко!) не оказаться. Но тогда, по сравнению с нашей пещерной торговлей! В универмаге «BHV» — Bazar de l’Hôtel de Ville — на улице Риволи было всего так много, так все светилось и сияло, так пахло роскошными духами, так веяло из кондиционеров свежим воздухом, что различать отдельные товары показалось попросту немыслимым. Но бритвы ввергли меня в растерянность. Все они разительно походили на наши «Харьковы», «Бердски», «Агидели», и мне стало неловко за европейских производителей. Я быстро опомнился: сходство было обратным — наши бритвы копировали «Ремингтоны», «Филипсы» и «Брауны» с завидной точностью, вплоть до фасона футляров. Только в отличие от заграничных наши — не брили.
Монлоньон. У Мэри и Константина Клуге. 1972
Дядюшкина «дача» — белая штукатуреная вилла в традиционном стиле провинции Валуа — в местечке Монлоньон, на север от Парижа, между Санлисом и Шантийи, выглядела ожившими страницами из недавно опубликованного у нас романа Симоны де Бовуар «Прелестные картинки». Два этажа (по французским понятиям — один: rez-de chaussée и «étage»). Полдюжины комнат, три ванные, мастерская-салон, огромная веранда, подвальная квартира для шофера-садовника и его семьи. Впрочем, обстановка «дачи» отличалась хорошего вкуса аскетичностью — все же ее хозяин по образованию был архитектором. Большой сад с настоящей рощей, клумбы с сине-бело-красными (в честь национального флага) цветами, белая дачная мебель и яркий солнечный зонт на террасе, гараж с двумя машинами — вся эта киноподобная невиданность, ставшая вдруг средой моего обыденного обитания, оказалась столь же удобной, сколь и нереальной.
Меня горделиво представляли соседям — как же, племянник из дикого Союза, по-французски худо-бедно говорит, шерстью не оброс, в носу не ковыряет и даже натурально целует ручку (во Франции чаще лишь склоняются к руке, символически причмокивая губами над нею). Соседи были как из хороших французских комедий: одну даму, говорившую басом, старую и костистую, в недорогих бриллиантах на подагрических пальцах, в Монлоньоне вполне официально называли «Любовница генерала». Сам отставной бригадный генерал Неро, такой же костлявый и жилистый, как его подруга, жил в доме, над крыльцом которого красовалось стремя, — генерал был кавалеристом. Я, как требует того французский этикет, обращался к нему не иначе «mon général», он же называл меня «князем Андреем» и «votre altesse» (ваше высочество), имея в виду, видимо, Пьера Безухова и полагая вместе с тем, что речь идет о романе «Анна Каренина». О де Голле говорил, что он носил тот же, что и он, чин («две звезды, как у меня»[15])…
«Дача» в Монлоньоне. Архитектурный проект К. Клуге