– Я знаю, что такое преданность, – говорит Лукас. – Я думал, мы союзники, Евгений.
За стеклянной стеной в пространстве хаба вьются знамена и воздушные змеи. Кто-то летит. Там всегда кто-то летает. Водка нагрелась, ледяной покров растаял и превратился в линзу воды, а Евгений Воронцов все равно не может отвести глаз от стакана.
– Так и есть, Лукас. Старейшие из союзников.
– И все же Рауль-Хесус Маккензи знал о предполагаемом ударе по Морю Познанному из электромагнитной катапульты.
Евгений Воронцов ерзает в кресле.
– Либо мы вместе, Евгений, либо мы все покойники.
– Они хотели, чтобы я тебя проверил, – бормочет Евгений Воронцов. – Молодежь. Они хотели тебя спровоцировать.
– Ты выставил меня дураком перед землянами.
– Они хотели поглядеть, в какую сторону ты склонишься.
– И что, я правильно склонился?
Десятилетний Лукас Корта совершает с матерью и братом официальный визит в Святую Ольгу – столицу ВТО. Он охает и ахает при виде строительных площадок, где краны беззвучно вращаются в вакууме, в лунной ночи вспыхивают тысячи сварочных дуг, напоминающих звездообразные актинии, а боты собирают из панелей, сетей и каркасов путеукладчики, плавильни и агломераторы, капсулы «лунной петли» и лунные бульдозеры. Мадринья Амалия ведет Лукаса за руку в старый купол, где плохо пахнет и в воздухе витает пыль, и он чувствует, как сквозь реголитовую крышу просачивается радиация, и там его представляют – как положено при встрече королевских особ – Григорию Воронцову, его сыновьям и дочерям, их детям. Юный Лукас понимает, что должен вести себя дружелюбно, общаться с ними и играть, хотя все они по меньшей мере на три года старше и гораздо массивнее, чем он.
Рафа берется за дело самозабвенно, и через несколько минут он уже бегает, гоняется вверх-вниз по лестницам, бросает мячи, перекидывается сообщениями. Лукас отстраняется, держится поближе к мадринье, которую знакомят с наследниками Воронцовых. Эти большие женщины и мужчины – вот с кем он должен разговаривать, вот к кому перейдет дело Григория Воронцова и кого он однажды попытается обмануть и победить. Драконы должны разговаривать с Драконами. Он подходит к Евгению Воронцову. Крупный и самоуверенный юноша что-то замечает в мрачном, хмуром, расчетливом мальчишке, который, ни на шаг не отходя от матери, запоминает имена и лица. Он наклоняется, протягивает руку.
– Как ваше имя, сэр?
– Лукас Арена ди Луна Корта, – говорит Лукас, прежде чем Адриана успевает ответить за него, и пожимает протянутую большую ладонь. – Однажды я буду главным в «Корта Элиу».
Все смеются, но не Евгений Воронцов.
– Меня зовут Евгений Григорьевич Воронцов, и я буду главным в «ВТО-Луна».
Тридцать пять лет спустя Лукас Корта наблюдает, как превратившийся в развалину Евгений снова и снова поглядывает на стакан уже теплой водки. Равновесие в комнате зависит от этого стакана. Евгений Воронцов ерзает в кресле.
– Этот финансист…
– Видья Рао?
– Ты собираешься воплощать в жизнь эйное предложение?
– Лунную биржу? Э умеет убеждать.
Евгений Воронцов наклоняется вперед.
– Ну, а я говорю – на хрен финансиализацию. Воронцовы не торгуют. Наш бизнес не в том, чтобы покупать и продавать, а в том, чтобы строить. У нас великие души. И великие души глядят вверх. Там есть миры, Лукас. Миры! Их надо просто взять как драгоценные камни. Это будущее, Лукас, мать твою. А Видья Рао… я тебе скажу то, что э не скажет. Чтобы управлять эйной Биржей, не нужны люди. Хватит двух сотен роботов, чтобы заниматься рынком, гелием и солнечным поясом, на радость Земле.
– К чему ты клонишь, Евгений?
– В какую сторону ты склоняешься, Лукас Корта? Ты падаешь к Земле или к Луне? Приезжай в Святую Ольгу. У всех прочих ублюдков уже побывал. Ты у нас в долгу.
Лукас стряхивает на стол блестящую пыль от раздавленного бота-шпиона.
– Увы, Орел Луны не может принять ваше предложение.
Евгений мог бы с ревом вскочить с кресла, схватить край стола Лукаса своими ручищами и раздавить его. Но он читает послание, которое передал уничтоженный бот: «За нами наблюдают».
– Однако ради старой дружбы между нашими семьями могу ли я послать свою Железную Руку? Она – Корта.
– Все три подразделения ВТО с радостью примут Железную Руку Орла Луны в Святой Ольге, – говорит Евгений Воронцов.
«Земля, Луна и Космос соберутся в одном месте, – размышляет Лукас. – У Воронцовых важные новости».
– Я сообщу своей Мано ди Ферро, – говорит Лукас.
– Тогда выпей со мной, ты, бразильский засранец! – рявкает Евгений Воронцов и хватает с подлокотника стакан. Напечатанная кожа сохраняет белеющий влажный круг. – За семью!
– Похоже на город, – говорит Луна Корта. Она летит над бесконечным городским ландшафтом из железнодорожных путей и кварталов, протягивает руку и дает волю воображению: – Люди, кафе и принтеры. Дороги, фуникулеры, поезда. – Это иллюзия, проекция на ее линзе, но притворяться забавно. – Вы вкладываете ему в голову целый город.
– Города, – уточняет доктор Гебреселасси. Она – врач, отвечающий за исцеление Лукасинью. Она гораздо больше, чем врач, и процесс – гораздо больше, чем исцеление. Она снова растет. Эта штука на ее линзе, которая, с одной стороны, похожа на город, но с другой – не похожа ни на что, виденное Луной раньше, один из ключей к исцелению. Луна – другой ключ.
– Почему вы не разрешаете мне посмотреть на него? – спросила Луна, едва Дакота Каур Маккензи все уладила в приемном покое медицинского центра.
– Это тонкая работа, – сказала доктор Гебреселасси, быстро уводя Луну в отдельную комнату. – Настолько тонкая, что операционная расположена на колыбели, поглощающей вибрацию. Мы выполняем нанохирургию, вкладываем в его мозг белковые чипы – такие маленькие, что их нельзя увидеть, – и подключаем к его коннектому [23].
– Я это знаю, – сказала Луна. – Я имела в виду – посмотреть через фамильяр. Вы его заблокировали.
– Смотреть не на что, Луна. Просто молодой человек в медицинской коме и много машин.
– Вы отпилили ему макушку? – спросила Луна.
Гебреселасси вздрогнула, ошеломленная прямотой девочки.
– Хочешь посмотреть на белковые чипы? – спросила доктор, наклонившись вперед в своем кресле. Она не присела на корточки, чтобы оказаться вровень с Луной. Это было бы оскорбительно.
– Покажите, – попросила Луна, и ее линза заполнилась чудесами: похоже на Меридиан, если бы стены и искусственный небосвод были как проспекты, а огромные каньоны разделялись на десятки других, а те в свою очередь рождали еще по десятку ответвлений.
Она моргает, убирая изображение, и оглашает свой вывод:
– Города, в которых живут люди.
– Люди и голоса, – соглашается доктор Гебреселасси. – И воспоминания. Вот где ты нам нужна. Мы можем дать ему основные навыки, вроде умения ходить и говорить, но вещи, которые делают его самим собой, настоящим Лукасинью – воспоминания, – повреждены. Очень сильно. Однако сеть полна воспоминаний. Мы можем передать ему их на белковых чипах, и со временем, когда восстановим коннектом, они превратятся в подлинные.
– Поняла, – говорит Луна. – Вы хотите, чтобы я отдала ему свои воспоминания.
Доктор Гебреселасси мотает головой – она так делает всякий раз, когда в ее мире что-то идет не совсем правильно.
– Мы не можем войти туда, – говорит доктор и пальцем тянется к разрисованному лбу Луны. Жесткий взгляд смертоносного глаза Доны Луны не дает ей завершить жест. – В сети есть и его воспоминания, и твои. Нам нужно твое разрешение, чтобы их использовать. – Она видит разочарование на лице девочки. – Если хочешь, можешь их перепроверить, пока мы будем все загружать на чипы.
– С удовольствием, – говорит Луна. – Это все равно что быть с ним. Куда мне идти?
– Никуда идти не надо, – говорит доктор Гебреселасси. – Мы можем получить к ним доступ где угодно. – Она опять преувеличила, и Луну это удручает. – Но мы подыщем для тебя комнату. Особую комнату. – Девочка все равно хмурится. – И особую кровать.
– А граниту?
– Какая твоя любимая?
– У меня нет любимой, – говорит Луна. – Я исследовательница. Клубника, мята и кардамон.
– Договорились, – отвечает доктор и протягивает руку.
– Это не вы со мной договорились. Я Корта из «Корта Элиу». Это я с вами договорилась.
Луна торжественно протягивает руку, и доктор Гебреселасси столь же торжественно ее пожимает.
Клубника и мята – хорошо. Клубника и кардамон – нормально. Кардамон и мята – странно. Клубника, мята и кардамон – еще один неудачный эксперимент с гранитой. Луна высасывает стакан досуха, потому что не хочет выглядеть исследовательницей, которая одолела только половину пути к вершине Платиновой горы и сдалась. Она ложится на кровать. Удобно и, что всего важнее, выглядит как надо. А в остальном этот медцентр совмещает то, что она ненавидит в других медцентрах, где успела побывать: слишком яркий свет, чересчур тепло, попахивает секретами и ни у кого нет времени на девятилетнюю девочку.
– Скажи доктору Гебреселасси, что я готова, – приказывает она Луне-фамильяру.
«Хорошо, Луна, устраивайся поудобнее, и мы начнем», – говорит изображение доктора на линзе. Луна закрывает глаза. В темноте под веками начинается шоу воспоминаний.
Девочка вскрикивает. Она снова в Боа-Виста, где полным-полно зелени и жизни, света, воды и тепла. Безмятежные толстогубые лица ориша наблюдают, как она исследует реку, пробираясь босиком через бассейны, карабкаясь по маленьким каскадам, и падает, так что платье промокает насквозь. Над ее головой пролетает дрон: мадринья не спускает глаз с воспитанницы. Детали выходят далеко за пределы ее собственных воспоминаний: она слышит, как шевелится каждый лист, видит каждую тень и рябь, воображает, что чувствует пальцами ног прохладную водичку, ощущает запах теплой зелени старого Боа-Виста. Шум из рощицы высокого раскачивающегося бамбука отвлекает Луну от ее миссии: посреди стволов пролегают тропы, перед которыми ни один юный исслед