Сегодня она ходит без одежды.
Это скачок вперед на пути превращения Алексии Корты в лунную жительницу. Она шарахалась от бань: идея общественной гигиены ей чужда. Умывание, очищение, омовение – это уединенные, нормированные, короткие ритуалы в крошечной душевой, под личным потоком проточной воды. А потом она обнаружила, что в тех пещерах со стенами из необработанного камня, высеченных глубоко в сердце города, таятся чудеса. Сокрытые бассейны, парилки, бурлящие ванны и теплые полированные плиты лунного камня, где можно развалиться и потеть. Сауны-бочки с подогревом, соединенные, как ганглии, туннелями с низким потолком, где она могла лежать в ароматной воде, купаясь в обволакивающем освещении и царящих вокруг амниотических звуках, предположительно транслируемых с летающего зонда, на двести километров прогруженного в систему вихрей Юпитера. Она сделала баню ежедневной привычкой, но по-прежнему отказывалась от публичной наготы. Та была необязательной – в этом мире ничто не было обязательным, – но заурядной, и Алексию терзали мучительные угрызения совести оттого, что она не могла примирить личные правила с общественными.
Сегодня утром она с помощью Манинью взглянула на себя. Нагую. С распущенными волосами. Поморщилась, отвела взгляд, посмотрела снова. Алексия отлично понимала, до чего странно быть застенчивой в такой стране эксгибиционистов, как Бразилия, но в семье бытовало мнение, что Корта – трудяги, а не красавчики. Она всегда переживала, что бедра у нее слишком широкие, задница – слишком тяжелая, а сиськи маловаты. Гатиньи из школы после занятий вприпрыжку бежали на пляж, нацепив три треугольника из лайкры; она шла пить кофе и выбирала столик, чтобы сесть спиной к океану. А так хотелось испытать свою минуту славы. Луна показала ей, что бывает и по-другому. Луна подарила ей платье кинозвезды, и вся Святая Ольга охала и ахала, глядя на нее. Тела в бане – молодые, старые, толстые и худые – продемонстрировали, что никто на нее не смотрит.
Она окинула взглядом саму себя на линзе. Ну… нормально. Даже хорошо. Такая, какая есть. И на хрен все прочее.
Она заказала классическую интимную стрижку для своей бочеты, повесила лифчик и трусы в шкаф для одежды, сунула ноги во вьетнамки, перекинула полотенце через плечо, встряхнула волосами и отправилась в парилку.
Звонок настигает ее в сауне. Это Ирина.
– Ола.
Подруга вне себя от эмоций. Разбита. Рыдает. Где она? В Меридиане. Им надо встретиться.
– Я в Сандунах. Закажу нам отдельный номер.
Теплая вода, воздух с ароматом можжевельника, рассеянный свет и гарантированная секретность – все, чтобы ощутить себя в безопасности, успокоиться, исцелиться.
Ирина Эфуа Воронцова-Асамоа даже не ждет воды, тепла, уединения, чтобы перейти к делу.
– Меня выдают замуж! – с плачем сообщает она.
На такое не может быть готового ответа, когда ты голая и лежишь по шею в тихо пузырящейся воде.
– Кимми Ли Маккензи!
К моменту, когда все проясняется, они успевают перейти из теплого бассейна в холодный, из сауны в парилку, а потом снова в холодный и теплый бассейны. Алексии кажется, что ее кожа растянулась на три размера от положенного, и она понимает горе Ирины.
Такова сделка. Сделка с Маккензи. Контракт предусматривает серию династических браков, скрепляющих соглашение. Ирина помолвлена с Кимми Ли Маккензи, внучкой Катарины Маккензи и Роберта. О помолвке объявят в рамках обнародования пакта между «Маккензи Металз» и ВТО. Церемония состоится через десять дней в Хэдли.
– Погоди, постой, остановись. Выдают замуж? Против твоей воли?
– Это часть сделки.
– Но ты согласилась?
– Разве это имеет значение?
– Если не согласилась, это называется «изнасилование».
– Я подписала предварительный никах.
– Но ты же не хотела, – протестует Алексия. Стоит усвоить какую-нибудь вещь о лунном образе жизни и принять ее, как она с разгона врезается во что-то чужеродное, жестокое и грубое.
– Я не хотела, но пришлось. Как я могла сказать нет? Это ведь семья. Ты не понимаешь, как бывает в семьях.
– Да уж, не понимаю, – говорит Алексия. – А она что? Эта, Кимми как-то-там?
– Кимми Ли. Ки-Эл. Она тоже не хочет, но она Маккензи, а я – Воронцова-Асамоа…
– Ты ее знаешь? Вы с ней хоть встречались?
– Ей шестнадцать, она в коллоквиуме «Три неба» здесь, в Меридиане. Вроде милая девчонка. Но моя око? Моя око?! На пять лет. Пять лет!
Алексия еле сдерживается, чтобы не рассмеяться.
– Всего лишь пять!
Ирина в ужасе.
– Мне же… будет двадцать два, когда контракт закончится!
– За пять лет столько всего может случиться. Вдруг она умрет. Или ты. Вдруг сделку расторгнут, контракт аннулируют. Может, ты всех обманешь, и оба дома объявят тебя отступницей. Или влюбишься. Я хочу сказать, пять лет – это ничто.
Ирина дуется, потом плещет водой в лицо Алексии. Та сердится, затем обливает Ирину потоком брызг. Ирина вопит, и две женщины верещат, смеются и поливают друг друга водой, пока хватает дыхания.
– Твои волосы, – говорит Алексия, хватая воздух ртом. – Они выглядят. Дерьмово. А я вся сморщилась, как древняя монашка. Чего я хотела сказать – мать твою, найди адвоката по брачным вопросам. И нам нужно выпить.
Три бара спустя Ирина все еще рядом с ней. И после, в эфиопском ресторане, и утром, у изножья кровати Алексии, свернувшаяся клубочком, как младшая сестра или кузина, приехавшая в гости. И даже когда от Лукаса приходит вызов с приглашением на вечеринку в честь затмения во Дворце Вечного света, она все еще рядом, моргает большими глазами, страдая от похмелья.
Если она вытянет правую руку, перекатится на бок и наклонится вот так, думает Луна, можно проскользнуть за угол к действительно хорошему шпионскому отверстию в крыше общего зала медцентра. Она просовывает руку вверх и вокруг, на мгновение локоть упирается в крышу служебного туннеля; затем девочка стискивает зубы, переносит вес тела на левый бок, и рука проникает в подпол. Потом надо перекатиться, изогнуться, оттолкнуться – и вот она сама пробирается дальше, в техническую трубу.
Луне ни разу не пришло в голову, что она может застрять, а фамильяру-Луне придется звать на помощь, ботам и инженерам – разбирать половину Кориолиса, чтобы вызволить ее; а еще – что, вероятно, никто не ответит на ее зов.
Через несколько метров подпол становится просторнее, и Луне удается опустить руку вдоль тела, потом – заглянуть через сетку в общий зал. Автомат с чаем, автомат с едой и водой, скамейки и пустые промежутки. Люди сидят с отсутствующим видом, который бывает у взрослых, когда фамильяры интересуют их больше окружающих друзей. Потоки воздуха колышут ее волосы, шуршат платьем. Кто сегодня в общем зале? Доктор Гебреселасси уже уходит. Доктор Донохью и доктор Рэй только вошли, беседуют у автомата с чаем. Группа ученых: нет, неинтересно. А вот Амалия Сунь, которая пришла с тиа Амандой, когда та явилась повидать Лукасинью. Заурядная, скучная женщина, сидит сама по себе, пьет чай и о чем-то говорит с фамильяром.
За кем бы последить? Свою маленькую игру Луна изобрела в подполах и служебных туннелях Боа-Виста, но здесь гораздо лучше. Так много людей, за которыми можно наблюдать без их ведома, – не только скучные родственники или охранники. Девочка невольно хихикает, думая о том, что никто и никогда не догадается, что она смотрит на них отсюда, сверху.
Луна отслеживала каждый шаг своей тиа Аманды, и даже охрана не знала, что девочка все время рядом.
Итак, на кого сегодня поохотиться? Амалия Сунь – самая новая знакомая Луны, но она сидит себе и сидит, поглощенная фамильяром. Ученые допивают чай. Луна выбирает из них наименее неинтересную и следует за ней в главное кольцо, лабораторию нейроники двумя уровнями ниже – прыжок вниз по служебной шахте, и платье, раздуваясь, замедляет падение, – затем в лабораторные кабинеты, через еще один сложный поворот, но не такой узкий, как проход из комнаты для сканирования в общий зал. Платье Луны цепляется за выступающий угол какой-то панели и рвется. Она раздраженно шипит и выговаривает ученой, своей жертве: «Видишь, это ты во всем виновата!»
Мадринья Элис рассматривает платье, держа его на вытянутых руках. Прореха идет от подмышки до талии.
– По туннелям ползала.
– Исследовала, – уточняет Луна.
– И еще ты покрыта пылью и грязью, – продолжает мадринья Элис. Луна, одетая в шорты и футболку, стоит с дерзким видом. – Прими душ. От тебя воняет, детка. И…
– Смыть это с лица? – Луна ухмыляется. – Я всегда так делаю, мадринья.
– А потом рисуешь все заново.
Луна шмыгает в душевую.
– Нужно заново его напечатать, когда я пойду навестить Лукасинью.
Мадринья Элис закатывает глаза и бросает разорванное платье в утилизатор.
– Ола, Лука.
Лукасинью сегодня в кресле. Его улыбка полна радости и света. Луне нравится говорить с ним по-португальски, это будто связывает воспоминания по-новому, дает ему свежие слова, чтобы говорить о себе.
– Bom dia,[34] Луна!
– Сегодня снова погуляем? – спрашивает Луна по-португальски. Лукасинью кивает. Он теперь может гулять с тростью, и ему нравится проверять пределы возможностей своего тела. У факультета есть небольшой парк, и Луна с Лукасинью бродят кругами по его дорожкам. Там растет высокий бамбук, и под покровом листвы, под нависающими ветвями, можно почти поверить, что ты не в помещении с низкой крышей.
– Поглядим на рыб! – говорит Лукасинью.
Луна берет его за руку, пока они идут к лифту.
– Покормим рыб! – говорит девочка и достает из кармана серого платья стеклянный пузырек с белковыми хлопьями. Лукасинью восторженно хлопает в ладоши.
Медики, ученые и исследователи приветствуют обоих, когда они идут рука об руку по дорожке из спеченного камня.
– Семь деревьев? – спрашивает Луна. Декоративный японский клен – их ориентир. Лукасинью глядит с сомнением. Он легко устает. Умственный труд – самый тяжелый. – Семь деревьев – и мы покормим рыб.