Парламентские выборы в Египте в октябре 2011 г. и президентские выборы в 2012 г. не были честными и прозрачными.
Первый тур президентских выборов 24 мая 2012 г. был организован для достижения цели, которую преследовали действующие власти и Вашингтон: укрепить союз двух столпов системы – армейского командования и «Братьев-мусульман» – и решить вопрос об их различной роли (определить, кто из них будет занимать центральное место). В этом духе два «приемлемых» кандидата оказались единственными, кто получил огромные средства на предвыборную кампанию. Тем не менее, Мурси набрал лишь 24 % голосов, а Шафик (армия) – 23 %. Единственный аутентичный кандидат движения Хамдин Саббахи, не воспользовавшийся ресурсами, предоставленными в распоряжение других кандидатов, набрал 21 % голосов (эта цифра сама по себе спорна). После длительных переговоров было заключено соглашение о признании Мурси победителем второго тура.
Собрание, как и президент, было избрано благодаря массовой организации раздачи коробок с мясом, маслом и сахаром, которые раздавались избирателям, отдавшим свои голоса исламистам. Нельзя не отметить и массовые фальсификации (вброс бюллетеней боевиками, захват избирательных участков членами «Братства»), запрет на участие в голосовании жителей коптских деревень и т. д. Более того, то, что иностранные наблюдатели не заметили этого, сделало их посмешищем на египетских улицах.
Поэтому, когда Конституционный суд признал недействительными парламентские выборы в апреле 2012 г., он не сделал ничего, кроме констатации факта массовых фальсификаций. Тем не менее можно отметить, что этот роспуск был отложен армейским командованием, которое, возможно, хотело дать время правительству, сформированному этим собранием, дискредитировать себя в глазах общественности своим упорным отказом решать социальные вопросы (занятость, зарплата, школа, здравоохранение).
Рис. 4. Сектор Газа
В Египте разработка новой конституции не была предметом пристального внимания. Конституция Насера, пересмотренная Садатом, никогда не подвергалась сомнению. Закрепленная в ней президентская система, как в США, Франции, Латинской Америке и Африке, является, на мой взгляд, шагом назад по сравнению с парламентской системой, изобретенной в Европе в XIX–XX веках. Это связано с тем, что такая система в значительной степени способствует сведению политики к фальшивым дебатам между знаменитостями, которые избегают ставить под сомнение политику экономического либерального консенсуса. Таким образом, это идеальная система для консолидации реальной власти финансовой олигархии.
В случае с Египтом дискуссия велась только по поводу предложенных поправок, касающихся места шариата в законодательстве: должен ли он быть исключительным источником или одним из других. Поправка, вынесенная на референдум в мае 2011 года, подчеркивала исламский характер закона. Против этой поправки выступало большинство активных участников движения, но, тем не менее, она была принята под давлением исламистов (которые, как обычно, не гнушались подтасовок) и нейтралитета, занятого вместо них армейским командованием.
Кроме того, египетская конституция – это не просто президентская конституция привычного формата. Она запрещает выборным гражданским органам власти контролировать действия Высшего совета вооруженных сил, тем самым всегда гарантируя общественный порядок как последнюю инстанцию.
Конституционный дрейф произошел позже, во времена правления Мурси. Конституционный проект, созданный «Братьями-мусульманами», позволил бы установить теократический режим, вдохновленный примером Ирана. Следует признать, что революция Хомейни 1979 года была встречена «Братьями-мусульманами» с энтузиазмом, несмотря на их иранский шиизм. Египетский проект предусматривал замену Конституционного суда советом улемов (знатоков мусульманского религиозного права). Этот совет обладал бы правом проверки и правом вето, что фактически ликвидировало бы разделение полномочий между судебной, исполнительной и законодательной властью. Совет улемов фактически имел бы право остановить любой законопроект, принятый депутатами, если бы посчитал его не соответствующим собственному толкованию шариата. Точно так же совет имел право отменить любое решение исполнительной и административной власти и любое решение любого суда. Поэтому, отменив проект в июле 2013 г., Сиси лишь поддержал практически единодушное мнение противников теократического дрейфа.
Причина последующего разрыва между «Братьями-мусульманами» и иранским режимом кроется не в разной оценке желаемого режима (теократии в обоих случаях), а в других конъюнктурных политических соображениях.
В странах Персидского залива ваххабизм ассоциируется с трайбализмом. Заключенный в XVIII веке союз между основателем ваххабизма и кланом Саудов раз и навсегда определил модель режима: ваххабитская теократия контролирует общество, а политическое управление страной обеспечивает абсолютная монархия Саудов в союзе с племенными вождями. Но теперь некоторые течения салафизма (в том числе и ваххабитского), стремящиеся избавить теократию от королевской опеки, могут бросить вызов этому завету: Инициатором такого развития событий стал бен Ладен. Поэтому саудовская монархия требует от своих союзников по политическому исламу решительно отмежеваться от этих «слишком фундаменталистских» устремлений! Не сделав этого, «Братья-мусульмане» были вынуждены обменять поддержку Эр-Рияда на поддержку Катара. Более того, противостояние стран Персидского залива и Ирана за контроль над морскими перевозками в регионе приняло более острый характер: США опасались, что Иран займет независимую политическую позицию, даже если его приверженность принципам экономического либерализма не будет подвергаться сомнению. Разумеется, в этом конфликте конкуренты затем мобилизовали свои религиозные пристрастия (шииты и сунниты).
Сложившаяся система, «возглавляемая» Мурси, была лучшей гарантией стремления к люмпенскому развитию и разрушению государственных институтов – целей, преследуемых Вашингтоном. Таким образом, движение, не утратившее своей твердой приверженности борьбе за демократию, социальный прогресс и национальную независимость, продолжило свою деятельность и после избирательного фарса, в результате которого власть досталась Мурси и «Братьям». В конечном итоге движение смогло создать условия для падения Мурси и его приспешников и прекратить вопиющие эксцессы деспотического правительства «Братьев».
Однако ни один из этих фундаментальных вопросов, о которых здесь идет речь, похоже, не волновал основных политических игроков, за исключением некоторых бдительных интеллектуалов. Все происходило так, как будто конечной целью «революции» были быстрые выборы. Как будто единственный источник легитимности власти лежит в избирательной урне. Но есть и другая высшая легитимность – борьба за социальный прогресс и подлинную демократизацию общества. Эти два аспекта востребованы в грядущем серьезном противостоянии. В Египте они уже отчетливо проявляются.
Нас атакуют успокаивающие речи о совместимости политического ислама и демократии, некоторые из которых невероятно наивны, а некоторые искренни или обманчивы. Некоторые говорят: «Это было неизбежно. Наши общества пронизаны исламом. Мы хотели его игнорировать, но он сам навязался нам». Как будто этот успех политического ислама не был связан с деполитизацией и социальной деградацией, которые большинство людей хочет игнорировать. 'Это не так опасно. Их успех мимолетен, и банкротство власти, осуществляемой политическим исламом, приведет к тому, что люди от него оттолкнутся». Как будто «Братство», о котором идет речь, придерживается принципа уважения демократических принципов! Вашингтон делает вид, что верит «мнениям», сфабрикованным доминирующими СМИ и когортой некоторых арабских «интеллектуалов» в силу их оппортунизма или недостаточной осведомленности.
Мы слышим, что есть христианские демократические партии, так почему бы не быть исламским демократам? Да, в абстрактной теории – почему бы и нет? Однако если эквивалент не выдерживается, то это лишь потому, что «Братья-мусульмане» создали фашистскую партию. С 1928 г. «Братство» возглавляет мурчид, название которого обусловлено преклонением «Братства» перед дуче и фюрером. Мурчид выбирается комиссией, имена членов которой держатся в секрете. Братство предусматривает в своих учредительных документах параллельное создание «тайной организации», что дает ему право, например, поджигать церкви. Я спрашиваю европейцев: знаете ли вы христианско-демократическую партию, которая дает себе право жечь синагоги?
Нет. Можно ли ожидать, что власть реакционного политического ислама продлится, скажем, пятьдесят лет? И пока он будет способствовать вытеснению общества на мировую арену, «другие» продолжат свой прогресс. В конце этого печального перехода соответствующие страны окажутся в самом низу лестницы мировой классификации.
Деполитизация сыграла решающую роль в подъеме политического ислама. Эта деполитизация, конечно, не является уникальной для нассеристского Египта и постнасеризма. Она была доминирующей практикой во всех народных национальных опытах первого пробуждения Юга и даже в тех исторических социализмах, где первая фаза революционного брожения была изжита. Общий знаменатель – подавление демократической практики (которую я не свожу только к проведению многопартийных выборов), т. е. отсутствие уважения к разнообразию мнений и политических предложений, к политической организации. Политизация требует демократии. В каждом случае за последующую катастрофу ответственен процесс деполитизации. Деполитизация выражается в возврате к прежним идеологиям или убеждениям (религиозным или иным), либо в приверженности консюмеризму и ложному индивидуализму, предлагаемым западными СМИ. Последнее характерно для народов Восточной Европы и бывшего Советского Союза. Причем не только среди средних слоев Египта (которых привлекают потенциальные выгоды развития), но и среди народных масс, которые, не имея альтернативы, стремятся пользоваться благами консюмеризма даже в очень малых масштабах (что, конечно, вполне понятно и закономерно).