Молодой красноармеец поспешно толкнул дверь.
Сразу за порогом стоял Иван.
– Выйди, – совсем по-граждански распорядился командир.
– Чего тебе?
– Хлеба много прячешь?
– Так… Лишь бы с голоду не сдохнуть!
– А постановление партии-правительства читал? Все до последней крошки – в закрома Родины!
– У меня – шестеро детей.
– У других по десять-пятнадцать, и ничего, живут.
– Заберешь хлеб – забирай и их!
– Ты меня на жалость не бери. Добровольно выдашь, али как?
– Что тебе сказать, начальник? Ищи!
– Смотри: найду – хуже будет!
Солдаты, не дожидаясь приказа, пошли в сторону хлева.
Кондратьевич опять вырвался вперед, чтобы услужливо приоткрыть перед ними покосившуюся дверь, еле державшуюся на одной петле.
– Здесь! – торжественно ткнул пальцем вниз.
Красноармеец вонзил в утрамбованную землю штык, потом еще раз и еще – пока железо не уперлось во что-то твердое.
– Бери лопату! – глядя прямо в глаза хозяину, велел командир отряда.
– Кому надо – пусть тот и берет, – спокойно парировал Клименко.
– Ох и доиграешься ты, Иван Гаврилович… Василий!
– Я!
– Рой!
– Есть!
Смачно выругавшись, солдат схватил стоявшую в углу лопату и начал раз за разом вонзать ее острие в землю. Вскоре там показался небольшой чемоданчик. Когда его открыли, все ахнули: там лежала старая рваная детская одежда, уже не подлежащая ремонту…
– Уходим, – разочарованно бросил бородач.
Красноармейцы друг за дружкой потянулись со двора, выстраиваясь в шеренгу на пыльной улочке.
И только старик не угомонился. Приподнялся на цыпочках и прошептал в ухо командиру:
– В саду надобно бы глянуть, Яков Самуилович. Там, где грунт рыхлый.
– Вася! – грозно приказал тот.
– Я!
– А ну-ка копни поглубже под черешней.
Боец нехотя схватил изрядно поднадоевший за последнее время инструмент, натерший не одну мозоль на солдатских ладонях, и медленно начал рыть яму. Вскоре на ее дне показался деревянный ящик… Когда его извлекли на свет и взломали, Кондратьевич торжествующе крякнул:
– А я что говорил!
В отличие от старика, Яков Самуилович воспринял находку без особого восторга. По правде говоря, ему совершенно не хотелось оставлять без хлеба эту честную трудовую семью, но что поделать – служба есть служба. Смалодушничаешь, позволишь утаить мешочек-другой – сам отправишься в Сибирь.
– Скотину имеешь? – устало спросил командир.
– Нет… Всю сдал в колхоз.
– А птицу?
– Давно уже порубали.
– Завтра будем решать твою судьбу. Приходи на десять в сельсовет.
– Посмотрим…
– Что? Что ты сказал?
– Посмотрим.
– Я с тобой игры играть не буду. Не прийдешь – приведем силой. Ясно?
– Так точно, панэ-товарышу.
Вечером Иван, Андрей и Алексей Клименко отправилась, как и планировали, на рыбалку.
Вдоль единственной мощенной камнем дороги, бегущей через центр села к чернеющему вдалеке лесу и неожиданно обрывающейся на подступах к нему, собралось множество возов с продовольствием. Возле них вились усталые, отощавшие люди, все еще надеющиеся вернуть утраченное. Старики, женщины и дети, рыдая, падали под колеса, молили не забирать последнее… Но их никто не слушал…
Внизу, под высоким обрывом, на котором стоял крайний ряд деревенских хижин, местная речушка делала резкий поворот; вода в том месте бурлила, образовывая многочисленные воронки, уходящие своими корнями в бездонную пучину.
Иван Гаврилович расположился у роскошной ивы, к которой была привязана добротная, хорошо просмоленная, лодка. В былые годы он по вечерам разбрасывал с нее корм – через день по ведру пшеницы, приваживая таким образом крупных сазанов. По десять, а то и пятнадцать килограммов каждый… Эх, сейчас хоть бы десяток зерен!
Андрей стал по правую руку отца и первым забросил удочку, на крючке которой изворачивался тощий и бледный червячок.
Алеша опустился чуть ниже по течению и занял место на выходе из ямы.
Совсем скоро его поплавок задрожал и пошел под воду. Подсечка! И за миг на берегу уже трепыхался жирный серебристый карась.
– В кого ты такой везунчик? – удивился Иван. – Не успел закинуть – и на тебе!
– В вас, тато… Дывиться!
Отцовское удилище вдруг резко согнулось, и кто-то невидимый на конце натянутой лески рванул против течения в сторону прибрежных зарослей. Уже не одна рыба сорвалась здесь с крючка, запутав нехитрую рыбацкую снасть вокруг лежащих на дне многочисленных пеньков и коряг.
Однако на этот раз ловцы оказались сметливее добычи. Молниеносно оценив ситуацию, Андрей бросился в воду и, схватив дергающегося на крючке сазана за жабры, выбросил на берег.
– Теперь можно и домой, – констатировал Иван, когда утихла дрожь в коленях.
– Идите… А я еще немного посижу, – наживляя свежего червяка, отмахнулся герой предыдущего эпизода.
– Нет… Одного тебя мы не оставим… Слыхал? В селе пропадают дети…
– Ага… Вы свое взяли, а мне что же – с пустыми руками возвращаться?
И он забросил удочку.
В тот же миг поплавок со страшной скоростью понесся не по течению, а против, опровергая законы физики и рыбацкие приметы, согласно которым после поимки крупной рыбы час-другой на хороший клев можно не рассчитывать.
– Тяни! – заорал Алеша.
Брат что было сил потянул на себя удилище. Но, как оказалось, напрасно: на конце жилки болтался только пустой крючок.
– Эх ты, разиня!
– Да разве ж я хотел? – едва не расплакался горе-рыболов. – Смотри, крючок разогнут. Вот почему он сорвался!
– На все воля Божья, – успокоил его отец. – Не расстраивайся, мы скажем мамке, что это ты добыл карпа! Ведь, по правде говоря, так оно и было!
Когда стемнело, супруги Клименко вышли во двор. Не для того, чтобы насладиться звездным небом, а чтобы погутарить о житье-бытье. Да так, чтоб не расслышали дети.
– Нам надо бежать, Катюша.
– Куда?
– В большой город. Харьков или Киев.
– Далеко не убежишь. Без денег, без документов…
– Тогда к Ганнуське. На Волынь.
– Так это ж совсем чужая страна – панская Польша!
– Зато голода там нет.
– Тише, Ивасику…
– Оглянись вокруг: люди мрут, словно мухи. Матери собственных детей едят. Не знаю, как зиму переживем. А тут еще и Кондратьевич со своими краснонопузыми. «Будем решать судьбу»… Погонят в Сибирь – пропадем ни за грош!
– Что мы? Лишь бы детей спасти!
Супруги даже не подозревали, что, как только они покинули дом, их чада – Андрей и Алексей, уже полчаса делавшие вид, что крепко спят, выбрались на чердак и слушали разговор родителей через открытое окно.
– Надо бы грибов насушить, рыбы, запастись ягодой, орехами, – продолжал Иван.
– На ягодах долго не протянешь. Зерно забрали, картошка не уродила. А граница – вот она, рукой подать. Пускай хоть Алешка с Андрейчиком… Они ведь растут, наливаются силой.
– Так поговори с ними.
– Нет. Лучше ты. Когда пойдешь по грибы или на рыбалку.
– Хорошо, любимая.
Харьков – столица Советской Украины.
Трое большевиков старой закалки – Хатаевич, Чубарь и Косиор собрались в одном из кабинетов для того, чтобы обсудить положение дел на «вверенной территории».
– В последнее время из некоторых районов Украины начались массовые выезды трудящихся в Московскую и Западную область ЦЧО, – начал считавший себя самым образованным из них Хатаевич (как-никак диплом зубного техника в кармане, не то, что у товарищей по партии, едва закончивших начальные заводские училища). – Я уже предложил уполнаркомпути товарищу Лаврищеву и ЮЖОКТО ГПУ дать немедленные указания всем железнодорожным станциям о прекращении продажи билетов за пределы Украины крестьянам, не имеющим удостоверений РИКов о праве выезда. Вам, Влас Яковлевич, было поручено разработать ряд последующих мер в этом направлении. Доложите, пожалуйста, о них…
– Предлагаю: первое – немедленно принять в каждом районе решительные меры к недопущению массового выезда единоличных колхозников, исходя из разосланной по линии ГПУ директивы товарища Балицкого, – сорвался с места Чубарь. – Второе: провести работу всякого рода вербовщиков рабсилы на вывоз за пределы Украины, взять ее под строгий контроль с отстранением от этой работы и изъятием всех подозрительных контрреволюционных элементов. Третье. Развернуть широкую разъяснительную работу среди колхозников и единоличников против самовольных выездов с оставлением хозяйства и предостеречь их, что, в случае выезда в другие районы, они будут там арестованы. Четвертое: принять меры к прекращению продажи билетов.
– Мендель Маркович уже упоминал об этом, – ехидно прошипел Косиор, люто ненавидевший своего менее удачливого соратника.
– Мы все здесь единомышленники и поэтому одинаково смотрим на многие проблемы современности, – огрызнулся Чубарь.
– Ладно, – проигнорировал его реплику Станислав Викентьевич. – У вас все?
– Пожалуй, да.
– На первое время принятых мер должно быть достаточно, чтобы исправить положение. О развитии ситуации прошу докладывать лично мне!
– Есть!
Приблизительно в то же время Сталин написал в шифровке Кагановичу и Молотову: «Обратите серьезнейшее внимание на Украину. Чубарь своей разложенностью и оппортунистическим нутром и Косиор своей гнилой дипломатией (в отношении ЦК ВКП) и преступно-легкомысленным отношением к делу – загубят вконец Украину. Руководить нынешней Украиной не по плечу этим товарищам. У меня создалось впечатление (пожалуй, даже убеждение), что придется снять с Украины обоих, – и Чубаря и Косиора».
В конце 30-х их расстреляли.
Жаль только, что случилось это после того, как они свели в могилу множество честного люда…
Клименко, раскланиваясь перед односельчанами, шел в сельсовет по центральной улице. Обессиленные люди часто не отвечали на приветствия, Иван даже начал подозревать, что несчастные просто не узнают его.