– Командир, иди быстрей сюда.
– Ну…
– Взгляни на эту стыдобу. Такого ты еще не видел!
– Соблюдайте субординацию, товарищ сержант, и впредь обращайтесь ко мне только на «вы».
– Есть!
Клименко прильнул к перископу и выругался:
– Все, братцы… Теперь нас выкурят как пчел из улья. Старшина Семенов!
– Я! – бодро рявкнул немолодой воин.
– Как у нас с харчами?
– Полный ажур!
– Значит, с голоду не сдохнем?
– Никак нет, товарищ лейтенант.
– Скоро здесь будут немцы. Так что покидаем укрытие – и в леса! Карта у кого-то есть?
– Так точно! – подтвердил Перов. – Только зачем она нам? Где находится восток, я вам и без карты покажу!
– Не умничайте, сержант.
– Есть не умничать, командир!
В семье Павелко, да и на всей Волыни, как, впрочем, и в соседней Галиции, весть о провозглашении независимости восприняли с восторгом.
Как только националистические агитаторы сообщили об этом по радио, люди вышли на улицы и устроили массовые гулянья.
Однако эйфория быстро прошла.
Ибо немцы и не думали отдавать власть!
Более того, они, как и большевики, не допускали малейшего свободомыслия.
И вводить новый экономический порядок, о котором вовсю трубили шакалы Геббельса, не торопились!
Оккупанты не только не дали крестьянам обещанной земли, но и не стали рушить ненавистные колхозы: когда имущество в общественной собственности, его легче реквизировать!
Андрей, ухмыляясь, со стороны наблюдал за тем, как его ровесник – уроженец соседнего хутора – чуть ли не двухметровый парубок с желто-блакитной повязкой на рукаве длинного черного пиджака явно с чужого плеча, забравшись на деревянную лестницу, неуклюже пытался сорвать вывеску «Школа», чтобы прибить вместо нее новую – «Комендатура». Другой служака снизу по команде подавал товарищу то инструмент, то гвозди.
Увлекшись, Клименко не заметил, как к нему подкрался дядя Коля, и вздрогнул, когда тот положил руку на плечо.
– Ну, чем занят, сынок? (Иначе племянника Павелко никогда не называл, тем самым одновременно отдавая должное Андрею, искренне полюбившему новых родителей, и подчеркивая его равноправное положение в семье.)
– Да вот. Наблюдаю за становлением новой власти. Немчуки смылись, а холуи остались!
– Ничего. С ними мы сами управимся!
В это время к доблестным служителям только что созданной украинской народной милиции, в задачу которых поначалу входило лишь выполнение функций участковых, подошел дородный круглолицый дядька лет пятидесяти. До войны он жил в районном центре и почти не появлялся на «малой родине», поэтому ни имени, ни фамилии его Клименко не знал, в отличие от своего дяди, проведшего с незнакомцем все детство.
– Староста! – уважительно подчеркнул Павелко.
– Доброго дня, Грыцько Иванович, – в один голос протянули доблестные служители нового правопорядка.
– Доброго… Доброго…
– Списки принесли?
– Так точно!
– Давай сюды! – Тот, который наконец-то прибил вывеску, спустился на землю и начал читать по слогам: – О, дывиться, кумэ… Он и мою семью не забыл… Ваврищук Мария Васильевна, двадцать шестого года рождения, Иосиф Васильевич – двадцать четвертого… Скажи, Иуда, для чего это делается?
– Моя задача только составить списки! – огрызнулся представитель местного самоуправления.
– А ну, кумэ, дайте мне эту бумаженцию! – приказным тоном распорядился второй «милиционер», видимо, старший в этом дуэте. – Ты ба! Тут даже я есть! Брюховец Юхим Кириллович. – Он достал карандаш и на всякий случай вычеркнул свою фамилию. – Вот теперь порядок!
Подчиненные лейтенанта Клименко организованно покинули бункер и рванули лесами на восток, обходя стороной все отмеченные на карте населенные пункты. Фашисты долго преследовали пограничников, но, раз-другой задержавшись у очередного непроходимого болота, каких на пути их следования оказалось многочисленное количество, вскоре решили отказаться от бесперспективной затеи.
Порой где-то совсем рядом раздавались чьи-то голоса, однако вступать в контакт с какими бы то ни было людьми пограничники долго не решались – благо продовольствия у них оставалось достаточно, и острой необходимости в срочном налаживании отношений с местным населением пока не возникало.
Приближаясь к очередному хутору, Алексей снова и снова припадал к биноклю, пытаясь обнаружить хоть какие-то признаки присутствия своих или чужих войск, и каждый раз напрасно!
Казалось, что жители Полесья вообще ничего не знают о начавшейся войне; они, как и прежде, пасли скот, косили траву, собирали грибы и ягоды.
Однако в то, что враг повержен и бои ведутся на территории противника, Клименко уже не верил – слишком часто в небе появлялись гитлеровские самолеты, идущие в одном направлении с его отрядом. А раз так – выйти к своим будет непросто. Следовательно, лучше остаться в тылу, искать дядю, Андрея, чтобы не положить весь личный состав при переходе линии фронта!
В середине июля в село вернулась семья Березиных. Длинную колонну уходящих в глубь советской страны граждан фашисты остановили под Острогом[86]. Просто вышли наперерез беженцам из леса и скомандовали: «Век!»[87]
О том, что Наталья – дочь, а ее больная мама, соответственно, – жена красного командира, никто в обозе не ведал.
Зато в деревне все знали, кто они на самом деле! Сочувствующие новой власти сельчане сразу же просигнализировали куда следует.
Но, благодаря негласному заступничеству влюбленного Андрея Клименко, имевшего солидный вес в среде националистически настроенной молодежи, Березиных пока не трогали…
Капитан Березин уводил оставшихся в живых подчиненных все дальше на восток.
Большинство боеприпасов красноармейцы расстреляли еще в первые дни войны, когда их попыталась преследовать небольшая группа вражеских пехотинцев, случайно расположившаяся на постой на опушке леса, оказавшейся прямо на пути отхода советских воинов; продукты питания – наспех схваченная кем-то пара банок тушенки – давно закончились. На одних ягодах долго не протянешь!
Пришлось засылать «гонца» в село. Там его и схватили. Запираться парень не стал – рассказал все о своем отряде.
Березин сообразил, что его предали только тогда, когда оказался в окружении. Оказывать сопротивление не имело смысла.
Так он оказался в плену.
В конце августа правдами-неправдами Клименко вывел-таки свой отряд в район населенного пункта, в котором проживала его многочисленная родня. Только о существовании таковой он даже не заикался. Подавать весточку о себе – тоже не спешил. Первым делом решил обустроить лагерь – как-никак осень на носу, еще месяц – и по ночам могут случаться заморозки!
В лесной чаще вырыли несколько землянок, укрепили их брусом, утеплили, выставили охранение… Теперь можно и совершать набеги на окрестные села. Только с чем? Ни боеприпасов, ни связи, ни жратвы…
Темно, сыро, холодно.
И о положении на фронтах ничего неизвестно.
Правда открылась через месяц, когда немецкие самолеты сбросили на головы жителей труднопроходимого Полесья пару мешков листовок: «Доблестные германские войска освободили столицу Украины Киев». Несколько таких прокламаций в тот же день принесли с собой пограничники, возвращавшиеся с разведки, после чего в лагере надолго установилось унылое молчание…
Попав в плен, Березин очутился в областном центре Волыни – старинном городе Луцке. А здесь уже действовала группа подпольщиков, обученная НКВД еще накануне войны. Никаких активных действий против оккупантов они пока не предпринимали – лишь настойчиво собирали костяк отряда, который в будущем смог бы вести успешную диверсионную работу в тылу врага, ну и выводили из строя промышленное оборудование, освобождали узников лагерей…
Выполнению последней задачи посодействовали, как ни странно, сами гитлеровцы, соизволившие вдруг выпустить всех пленных родом с Западной Украины. Под такого вскоре стал «косить» и Петр, объявивший, что его фамилия Береза. Благо подчиненный, выдавший командира карателям, к тому времени был уже мертв – предателя задушили свои же по дороге к лагерю, расположенному вблизи роскошного памятника средневековой архитектуры – замка Любарта.
Подпольщики часто наведывались к военнопленным, перебрасывали за колючку хлеб, записки, наметанным оком выделяли из толпы кадровых офицеров, освобождению которых они уделяли повышенное внимание.
«Напишите все свои данные: звание, имя, отчество, фамилию», – однажды прочитал капитан на случайно обнаруженном клочке бумаги и, ни на что не надеясь, там же начеркал ответ – Петр Михайлович Береза.
«Ее звать Паша» – гласило следующее послание.
Немцы, после взятия Киева пребывавшие в особо добродушном настроении, предчувствуя близкий конец войны, откровенно закрывали глаза на все «шалости» подпольщиков, и Березин неожиданно оказался на воле.
Случилось это так. Уже в семь часов утра у ворот лагеря появилась стройная девчушка лет восемнадцати, кстати говоря, очень похожая лицом на его дочурку и, протягивая кусок хлеба, начала кричать:
– Папа! Папа!
– Паша! Пашенька! – не растерялся Петр.
– Вэр[88]? – протянул улыбчивый немец лет двадцати пяти, впервые заступивший на охрану ответственного объекта.
– Вот… Вот он! Папа, папочка, милый! – продолжала орать юная незнакомка, отчаянно бросаясь на разделяющую «семью» колючку.
– Намэ[89]?
– Петр! Петр Береза!
Солдат, которому девчушка успела всучить бутылку самогона, пошептался с унтер-офицером и открыл ворота!