Въезжаем в Зинджибар. Вот здания, где размещаются местные власти, бензоколонка, ряды лавок на центральной улице, мечеть, продолговатое здание рынка, к стенам которого прилепились мастерские двух ремесленников: кузнец делает мотыги, серпы и другой сельскохозяйственный инвентарь, столяр сколачивает лавки и табуретки из досок разобранных ящиков. При выезде из Зинджибара в сторону Шукры стоят трехэтажные здания, куда переселились бедняки, жившие до этого в шалашах из травы и кукурузной соломы.
В дороге мне не дает покоя вопрос, почему название этого южнойеменского городка созвучно имени острова гвоздичного дерева и кокосовой пальмы — Занзибар, лежащего у восточного побережья Африки. В голову приходят различные объяснения и версии — вычитанные и услышанные. Древнеперсидские ”занг” и ”бар” означают соответственно ”негр” и ”берег”. Им адекватны созвучные арабские слова ”зиндж” и ”бар”, но ”бар” употребляется в значении ”материк”, ”суша”. Византийский купец и путешественник Косма Индикоплов в своей ”Христианской топографии” говорит о море Зиндж и стране Зингиум. Арабские географы Масуди, аль-Бируни, Ибн Баттута и другие говорят о Восточной Африке как о стране зинджей. И вообще некоторые слова в морской терминологии арабов являются персидскими по происхождению. К таким словам относятся, например: ”самбука” (распространенный в Южной Аравии тип одномачтового парусного судна), ”дафтар” (инструкция по управлению парусами), ”бендер” (порт), ”нохаза” (капитан).
В период расцвета работорговли слово ”негр” было синонимом слова ”раб”. По-видимому, расположенное на берегу бухты Абьян поселение было одним из перевалочных пунктов работорговцев, где выгружали живой товар, переправлявшийся затем в глубь Йемена. Ведь долины, по которым сбегают с гор дождевые потоки и сели, всегда были и дорогами, ведущими с побережья в глубь страны и обратно. По другой версии это название дали городу арабские капитаны, которые после утомительного плавания вдоль пустынных берегов Южной Аравии добирались до зеленого оазиса, так напоминавшего своей тропической растительностью остров пряностей Занзибар, последний пункт их морских переходов на побережье Восточной Африки. У йеменцев, с которыми я разговаривал на эту тему, не было единой точки зрения. Однако все они сходились на том, что южнойеменский Зинджибар был центром выгрузки рабов с кораблей, следовавших из Восточной Африки вдоль побережья Аравии в Персидский залив, и что именно название Зинджибар за этим населенным пунктом закрепилось с XVII века, т. е. в период наиболее активной работорговли в этом районе.
В северных и южных районах Йемена можно встретить лиц с признаками негроидной расы, которые и сейчас находятся на нижней ступени социальной лестницы. В Тихаме (прибрежная равнина Северного Йемена) и в вади Абьян (Южный Йемен) их соответственно называли ”ахдам” и ”худжур”.
Выехав из Зинджибара, держим путь по асфальтированной, положенной прямо на грунт холмистой дороге на город Шукру — конечный пункт нашей поездки. Вокруг песчаные дюны, заросшие низкой жесткой травой и невысокими деревьями с зонтичными кронами и острыми парными колючками у каждого листа. Слева высится гора Аркуб на фоне горы Яфи, где находился один из центров повстанческого движения против англичан. У отрогов Аркуба огромные черные пятна лавовых полей перемежаются с дюнами желтого чистого песка.
Шукра с трехтысячным населением по местным масштабам считается уже большим городом. Следы былого пребывания султанов здесь найти нелегко. Несколько глинобитных домов султана и его приближенных не производят никакого впечатления. Вообще-то султан пыльной Шукре предпочитал благоустроенные Зинджибар или Аден.
Спешим на берег моря. Первое, что замечаем, это как рыбаки дружными усилиями вытаскивают небольшую лодку с подвесным мотором. На дне ее лежат примерно 40 метровых, похожих на полосатое веретено морских щук — барракуд. Барракуда, так же как макрель и тунец, одна из лучших столовых рыб. Ее ловят на большие крючки, на которые в качестве живца насаживают небольших capдинок. С этой сильной морской хищницей справиться довольно трудно. Пойманную рыбу подводят к борту, подхватывают багром и втаскивают в лодку.
На песчаном берегу лежат большие лодки (самбуки) со стационарным мотором, средние лодки с подвесными моторами и небольшие лодки ”хури”, на которых, несмотря на их размеры, йеменцы смело уходят под косым парусом далеко в море. Обшивка самбук делается из тиковых досок, доставляемых с Малабарского побережья Индии, однако шпангоуты, носовая часть лодки и другие детали, несущие наибольшую нагрузку, изготавливаются из желтой древесины местного тамариска, отличающейся необыкновенной прочностью. Хури выдалбливают из целого ствола тика и в случае необходимости наращивают несколько досок на уже выдолбленную основу. Днище лодок покрывают специальной смесью из извести и жира, вытапливаемого из индийской сардины, а днище хури два раза в месяц смазывается снаружи жиром, получаемым из печени акулы, чтобы оно не покрывалось водорослями и не рассыхалось.
Многие шукринские рыбаки имеют примесь негритянской крови. Привозимые некогда из Африки рабы использовались на самых тяжелых работах: были матросами, ловцами жемчуга и рыбаками. В Шукре, как и везде на побережье, они танцуют ”дхайф”, который исполняется мужчинами и женщинами вечером вокруг костра после возвращения рыбаков с лова под аккомпанемент большого и малого барабанов и тростниковой дудочки. Дхайф сопровождается песней на восточноафриканском языке суахили, что явно свидетельствует об африканском происхождении танца.
Нас пригашают ознакомиться с холодильником и складом, на крыше которого под солнцем лежат распластанные туши грозных акул. Акул разделывают на берегу — у них отсекают голову и удаляют внутренности. Затем посыпают крупной солью и на три дня раскладывают на солнце. Перед заходом солнца рыбин переворачивают спиной вверх, чтобы ночная роса и влага не испортили тушу. На четвертый день их промывают в проточной воде, и вяленая рыба готова. Акулье мясо хранится продолжительное время и всегда находит покупателей как за границей, так и внутри страны, несмотря на сильный неприятный для европейцев запах. Вперемежку с рыбой сушатся и акульи плавники, которые бывают двух сортов — белые и черные, по-видимому, в зависимости от вида акулы. Все акульи плавники экспортируются. Рядом со складом замечаю груду белых известковых раковин каракатиц и с удивлением узнаю, что они тоже идут на экспорт. Кроме того, они используются для подкормки домашней птицы и в ювелирном производстве.
Шукра — это прежде всего рыболовецкий поселок, и везде, куда ни бросишь взгляд, стоит либо мастерская для ремонта лодок и моторов, либо склад. Рядом со зданием начальной школы поднимается невысокий минарет мечети. Изобретательный служитель прямо у ее стен устроил крошечный огород, и это зеленое пятно, отгороженное От улицы плетнем из пальмовых листьев, резко выделяется на сером фоне замусоренной пыльной улицы. Вот и всё. Нашу поездку по небольшому, прилепившемуся к морю городку можно считать законченной.
На обратном пути проезжаем пригород Адена — Шейх-Осман. На окраине Шейх-Османа протискиваемся по узкой улочке мимо одноосных телег, запряженных верблюдами или осликами, мимо раскрашенных желтыми полосами маршрутных такси и грузовиков и выезжаем на дорогу, ведущую в деревню, где несколько мастеров из добываемой тут же глины делают различные гончарные изделия. На рынке Шейх-Османа, на центральной улице Адена и в других местах продаются изготовленные в этой деревне похожие на греческие амфоры без ручек сосуды для хранения зерна и воды; большие, как толстые цилиндры, печки для выпечки лепешек; пузатые бутыли, с которыми йеменки ходят по воду.
Мое знакомство с гончарным производством началось со встречи с рабочим Али Баггашем. В 50 метрах от собственного дома он снимает тяжелым заступом 1,5–2 метра верхнего слоя земли и тем же заступом стесывает глину, размельчает ее и заливает водой. Собственно говоря, это не жирная, идущая на изготовление высококачественных изделий глина, а тощий суглинок, в котором много серого песка. Воду, чуть-чуть солоноватую, он достает из колодца тут же, у карьера, с глубины 5 метров. В смоченный водой суглинок добавляется измельченный ослиный навоз, состав перемешивается ногами, закрывается циновкой и оставляется ”вызревать” до следующего утра. Поскольку добываемая глина содержит большое количество серого песка и примесей, добавка из ослиного навоза повышает вязкость материала и делает возможным его обработку.
На следующий день рабочий переносит большие комки глины в сарай под циновочным навесом, т. е. туда, где трудится мастер гончар. В дальнем конце сарая врыт в землю толстый столб, рядом — закрытая мокрой тряпкой глина, ведро с водой, несколько круглых голышей и толстых дощечек, с ручкой. В остальной части сарая сложены уже готовые, ожидающие обжига изделия.
— А где же гончарный круг? — спрашиваю я.
Гончар загадочно улыбается, поскольку, по-видимому, я не первый, кто задает ему этот вопрос, и начинает демонстрировать свое искусство. Он берет круглое, уже обожженное донце, кладет его на врытый в землю столб, затем из куска глины делает толстый цилиндр и осторожно ставит на донце. Смочив заготовку влажной тряпкой и держа левой рукой гладкий камень внутри цилиндра, а в правой деревянную биту, гончар начинает быстро ходить вокруг изделия, ударами уплотняя стенки. Цилиндр вытягивается, и бесформенный кусок глины превращается в основание большого кувшина. Затем он скатывает толстую колбасу глины, равную по окружности будущему изделию, накладывает этот кусок на готовое основание и вновь начинает работать битой и камнем, наращивая на несколько сантиметров стенки сосуда. Так повторяется пять раз до тех пор, пока сосуд не приобретает очертания готового изделия. Теперь гончар берет обломок обыкновенной расчески, демонстративно продувает его в мою сторону и быстро наносит волнистые линии.
Последний этап работы — обжиг. Он производится тут же, в печи, куда загружаются 80 больших кувшинов. Открытая печь сверху закрывается черепками, а сбоку — двумя металлическими бочками. Сам процесс обжига ведется с соблюдением правил, в которых отразились складывавшиеся веками навыки работы: в течение двух часов поддерживается малый огонь, чтобы изделия лучше просохли, затем разводится сильный огонь для обжига, который поддерживается до тех пор, пока ”четыре верблюжьи поклажи хвороста полностью не прогорят”. Все отверстия в печи забиты черепками и глиной, однако температура в печи не очень большая, и, когда дует сильный ветер, гончары откладывают обжиг, поскольку не могут добиться нужной температуры.