Уже какой раз я уезжал из Йемена с чувством радости и удовлетворения: преемственность работы наших людей, дипломатов и специалистов в стране, отстоящей на 6 тыс. километров от Москвы, была видна везде и повсюду. И все йеменцы — от видных государственных деятелей до простых крестьян и рабочих, — как все горцы, неспособные кривить душой и лицемерить, узнав, что вы из Советского Союза, не преминут выразить вам благодарность за политическую поддержку и экономическое содействие.
В Хадрамауте — долине глиняных небоскребов
В начале 70-х годов я побывал в Хадрамауте.
…На маленьком самолете я лечу из Адена в Хадрамаут — историческую область, где в начале новой эры вступили в борьбу за господство над Южной Аравией два древних царства — Сабейское и Химьяритское.
С высоты видна небольшая, расчищенная бульдозерами площадка аэродрома Гураф, куда прибывают все самолеты, везущие пассажиров в Хадрамаут. Еще несколько минут — и самолет мягко коснется посадочной площадки. Я суетливо озираюсь по сторонам, стараясь охватить взглядом видимые в дрожащем мареве осыпавшиеся берега древней реки, пассажиров, прибывших со мной одним рейсом, и встречающих их родственников, праздную публику, приехавшую сюда к прилету самолета. Сейчас февраль — первый весенний месяц по местному календарю. Зимние холода позади, и теплое утреннее солнце, находящееся к десяти утра почти в зените, заливает ярким светом пестро одетую толпу за проволочным ограждением и разноцветные машины, готовые принять пассажиров в основные города Хадрамаута — Сейюн, Терим и Шибам. Температура — около 20°, воздух сух, полон запахов цветущих трав и стрекотом цикад. Солнце припекает, и пассажиры стремятся встать в тень крыла самолета или побыстрее оформить багаж, чтобы выбраться с аэродромного поля.
В город Сейюн я еду в компании двух йеменцев. Шофер, молодой парень, сидящий как-то боком, видимо потому, что на первом сиденье легковой автомашины здесь обычно размещаются два пассажира, быстро ведет автомобиль по мощенной булыжником дороге. По обочинам попадаются небольшие строения с куполом, называемые ”сикая”. Разбогатевшие за границей хадрамаутцы жертвовали деньги на сооружение этих строений для путников, которые во время долгих пеших переходов черпали кружками воду из стоящих в сикая больших глиняных кувшинов и отдыхали в тени куполов часовен. В настоящее время самый последний бедняк предпочтет добраться из одного города в другой на автомашине, нежели идти целый день пешком. Поэтому большинство сикая запущены: штукатурка облупилась, побеленные известью снежно-белые купола потрескались, а ступеньки, ведущие к кувшину с водой, разрушились. Сейчас уже никто не строит сикая, хотя хадрамаутцы продолжают выезжать за границу и многие из них живут в достатке. Какой смысл заниматься благотворительностью, создавая эти сооружения, когда большие расстояния теперь можно преодолеть на автомашине?!
Действующие сикая стоят, как правило, у колодцев. Подпочвенные воды находятся здесь на глубине 20–30 метров, поэтому колодцы роют вручную. Сейчас у каждого колодца работает дизельный движок, вращающий через ременной привод насос. А всего несколько лет назад специальное оросительное сооружение для подъема воды — большой кожаный бурдюк с веревкой, перекинутой через колесо, — служило основным способом орошения в Хадрамауте. Такое сооружение, называемое ”сенава”, сейчас найти столь же трудно, как увидеть телегу в городе, полном автомашин.
Бесконтрольное употребление в последние годы механических насосов в Хадрамауте привело к истощению подпочвенных горизонтов воды. Если в течение двух лет в Северном Йемене не бывает дождей, благодаря которым пополняются запасы грунтовых вод, их уровень в колодцах резко снижается. И тогда Хадрамауту угрожает засуха. Поэтому местные власти большое внимание уделяют гидрологическим исследованиям. Последние изыскания показали, что под каменным ложем древней реки на глубине 80-100 метров имеются богатые горизонты хорошей по качеству воды.
Вдоль дороги на Сейюн мелькают рощи финиковых пальм, зеленые квадраты клевера, созревающие поля пшеницы, ржи и ячменя. Странно видеть здесь картину русской природы: среди поля стоит чучело — набитая соломой старая рубаха, чтобы отпугивать нахальных воробьев и жирных голубей, лениво взлетающих перед автомашиной. Иногда на созревающей ниве можно увидеть женщин и ребятишек, которые ловко мечут пращой камни в птиц.
Город Сейюн раскинулся на южных склонах хадрамаутского сброса, у выхода неширокого сухого русла Ясма в долину Хадрамаута. Собственно городом здесь называется центральная площадь с большим семиэтажным дворцом бывшего султана Касири. Сюда я и направляюсь, окруженный толпой ребятишек и зевак. К появлению европейцев на улице Сейюна почти привыкли. Один палестинец, работающий учителем, сказал мне, что раньше его выход на улицу в Сейюне в сопровождении жены, одетой в европейское платье, вызывал изумление толпы и улюлюканье мальчишек.
После провозглашения в 1967 году независимости английских протекторатов Южного Йемена султан бежал в Саудовскую Аравию. Сейчас на первом этаже дворца расположен полицейский участок. Мне разрешают осмотреть дворец, и в сопровождении офицера я поднимаюсь по высоким ступенькам к массивной, украшенной резьбой двери, ведущей во внутренние покои.
Многочисленные, похожие друг на друга комнаты с окнами без стекол, закрываемые лишь резными ставнями, побелены известью. На полу валяются бумаги, пожелтевшие от солнца и времени. Поднимаю одну из них. В договорном документе сообщается, что на плантации финиковых пальм, принадлежащей султану, работает крестьянин, который ”за три ратла (ратл равен 450 граммам) фиников в неделю или за двенадцать ратлов в месяц” обязан раз в неделю поливать пальмы, прорывать оросительные канавы, обрабатывать землю вокруг пальм и охранять плантацию. Другая пожелтевшая бумага, датированная 10 ноября 1944 года, представляет собой договор на аренду земли, принадлежащей мечети: одну треть урожая получает султан, другую — мечеть и последнюю треть — крестьянин. Договор составлен по всем правилам и скреплен вверху подписями представителя мечети и султана (знатные люди в Хадрамауте всегда ставили подпись вверху документа), а в самом низу — жирный отпечаток большого пальца крестьянина.
В Сейюне туристы — редкие гости, и поэтому здесь нет специализированных магазинов или лавок, где можно приобрести какое-нибудь старинное изделие. Однако в ювелирных лавках можно купить старые монеты из рассыпавшихся монист или национальные кинжалы — ”джамбии” — в дорогих серебряных ножнах. В лавке старьевщика вы найдете тяжелые медные браслеты, от которых теперь, преодолевая груз традиций, начинают отказываться женщины Хадрамаута; старое кремневое ружье с обитым кожей прикладом; турецкую саблю; замысловатый металлический или деревянный замок, сделанный местными ремесленниками. В лавках Сейюна я видел старые тульские самовары, но здесь они не антикварные изделия, а предметы первой необходимости. Южная Аравия еще до 1917 года считалась импортером русских самоваров, которые попадали сюда через Турцию и Иран. Собственно, и название этого столь необходимого приспособления для чая звучит совсем по-русски ”самавар”, только с ударением на вторую гласную букву.
Ведерный самовар тульских заводов братьев Баташовых стоит здесь 20 динаров — сумма очень большая для простого человека. Поэтому в Сейюне из жестяных банок из-под керосина и растительного масла изготавливают местные ”самавары”, называемые ”бухур”. Это фактически простой кофейник, в середину которого вставляется трубка, куда насыпают горящие угли. Воздух поступает через небольшое отверстие трубки, и угли ярко горят в этом нехитром изделии хадрамаутских ремесленников.
Шибам известен своими глиняными ”небоскребами”. Мощенная камнем дорога в город петляет между деревнями и небольшими городками, застроенными однообразными двух- и трехэтажными домами. Проезжаем город Гарис с развалившимся феодальным замком, расположенным у подножия горы, и белоснежным куполом мавзолея мусульманского проповедника; Все дома прячутся за высокими толстыми заборами — ”дувалами”, сделанными из саманных кирпичей и утрамбованной земли. У меня такое впечатление, что я еду по Узбекистану, по его маленьким городам с узкими ущельями улиц, куда выходят калитки спрятавшихся за дувалами домов. Только огороды да пальмовые рощи, вынесенные за ограду, меняют впечатление: в отличие от Узбекистана, здесь, куда ни бросишь взгляд, всюду пальмы, пальмы, пальмы. Вся долина Хадрамаута, обрамленная отрогами гор, как рамкой, кажется большой плантацией, где растет около миллиона пальмовых деревьев.
Крестьяне практически используют все, что можно получить от финиковой пальмы. Собранные осенью финики очищают от косточек, тщательно перемешивают их в однородную массу и заполняют ею большие глиняные кувшины для хранения впрок. Бедуины набивают финиками козий бурдюк и возят его с собой как неприкосновенный запас. Крестьяне толкут косточки в ступе и скармливают скоту. Из волокон ствола пальмы делают веревки, из пальмовых веток после соответствующей обработки также скручивают веревки. Сучки, остающиеся после обрубки веток, служат топливом. Что касается самих листьев пальмы, то они идут на изготовление циновок, предметов домашнего обихода, на топливо. Даже исчисление меры площади в Хадрамауте связано с пальмой. Большая длинная ветка пальмы с листьями, называемая ”джарида”, равняется в среднем 3 метрам. 1 джарида в длину и 1 джарида в ширину дают меру площади — ”матыра”. Поэтому стоит ли удивляться тому, что йеменский крестьянин в Хадрамауте от зари до зари кропотливо и любовно ухаживает за крошечными пальмами, ежедневно обрабатывая землю вокруг двух- и трехлетних деревьев и взбираясь по сучкам на взрослую пальму, чтобы очистить ее крону и осторожно удалить обломанные ветром или птицами веточки с еще не созревшими финиками.
Шибам издревле играет важную роль в здешней торговле, и недаром местное население называет его ”глазом и хребтом” Хадрамаута. Дома Шибама поднимаются из песка, образуя гигантскую квадратную глыбу. Фасады десятков домов сливаются в одну монолитную стену. На протяжении веков эта область была ареной кровавых схваток и жители городов спасались от опустошительных набегов кочевников и враждовавших между собой султанов в своих небоскребах. Проникнуть в город можно было только через одни ворота, которые закрывались с наступлением сумерек.