Наш первый герой родился в семье врача Христиана Августа Фибигера и его супруги, которая была гораздо известнее мужа – писательницы и филантропа Элфрид Фибигер. Ничего удивительного в этом нет: отец Йоханнеса и его брата-близнеца Йоргена, который впоследствии станет известным инженером-строителем, умер через три года после рождения детей. Мать переехала в Копенгаген и начала активно работать – писать романы. Кроме этого, она создала первую в Дании кулинарную школу. Так что семья была очень необычной (мы можем добавить сюда дядю Йоханнеса, в честь которого и назвали нашего героя, который был известным священником и поэтом).
Тем не менее юноша, при всех предпосылках стать гуманитарием, пошел в отца, и стал медиком. Он получил медицинскую степень в Копенгагенском университете, и даже успел поработать в Берлине под руководством самого первого нобелевского лауреата по медицине Эмиля Беринга и его босса, пятого лауреата, Роберта Коха. Естественно, именно поэтому первые научные работы Фибигера были посвящены дифтерии (за сывороточную терапию дифтерии получил свою премию Беринг) и туберкулезу (за открытие его возбудителя наградили Коха).
Если говорить об исследованиях дифтерии, то, в принципе, именно тут Фибигер сделал то, за что, в принципе, могли дать Нобелевскую премию. Для начала он открыл два типа дифтерийной палочки, которые вызывали разные симптомы болезни (носоглоточные и кожные), но не это было главным. Главным было то, что когда Фибигер работал в Blegdamshospitalet, там он начал проводить испытание сыворотки собственного производства (1898 год). Именно там, на материале 484 пациентов, Фибигер провел тщательное и, судя по всему, первое в истории контролируемое клиническое испытание. Как и сейчас, он случайно разделил всех на «опыт» и «контроль» и показал, что леченные сывороткой умирают реже.
В 1998 году British Medical Journal писал в статье, посвященной столетию современных клинических испытаний: «Эксперимент Фибигера в 1898 году был первым клиническим исследованием, в котором применялось случайное распределение и это было подчеркнуто как основной методологический принцип. Это новаторское совершенствование методологии в сочетании с большим количеством пациентов и тщательные планирование, проведение, и отчетность делают работу ученого первой вехой в истории клинических испытаний».
Если же говорить о туберкулезе, то в Дании Фибигер изучал то, насколько связаны вспышки туберкулеза у крупного рогатого скота и у человека (отсюда следует, что в споре между Берингом и Кохом, приведшем к их разрыву, Фибигер встал на сторону Беринга, считавшему, что туберкулез коров может передаваться человеку).
Нужно сказать, что Йоханнес всегда считался очень хорошим человеком, всегда был мягок и крайне уважителен к коллегам, несмотря на свою одержимость исследованиями и непоколебимую уверенность в собственной правоте. Как вспоминают современники, он – в отличие от многих ученых – всегда уважал даже категорически не согласных с ним. А таких было много.
В начале XX века Фибигер занялся другим: раком. Тогда уже появились первые гистологические работы, которые показывали специфику тканей раковых опухолей. В 1907 году наш герой изучал мышей, а точнее, туберкулез на мышиных моделях. В желудках несчастных мышек Йоханнес обнаружил две вещи, которых там быть не должно: червей-нематод, которые получили название Spiroptera neoplastica и опухоли. Фибигер распознал в этих опухолях рак, тем более, он находил там и метастазы в легких. Узнав, откуда доставили мышей (с сахарного завода), он предположил, что там мыши ели тараканов, которые несли в себе личинки нематоды.
Фибигер по своему обыкновению решил проверить гипотезу в эксперименте, результаты которого опубликовал в 1913 году – он кормил мышей и крыс тараканами с нематодами – и снова находил в них опухоли и метастазы. Итак, нематоды вызывают рак? И у человека?
Надо сказать, что напрямую Фибигер ни разу не утверждал, что открыл вызываемый червями рак у человека. Хотя он писал, что «черви… должны играть большую или меньшую роль в развитии опухолей и рака у человека», в своей Нобелевской лекции он «сдал назад»: «Сейчас мы не можем судить, играют ли гельминты хоть какую-то этиологическую роль в патологии рака у человека».
Тем не менее, аргументы «за» Фибигера пришли, откуда не ждали. Японцы Кацусабуро Ямагива и Ичикава Коичи в 1918 году опубликовали работу, в ходе которой впервые показали, что рак вообще можно вызвать: они постоянно воздействовали каменноугольной смолой на внутреннюю поверхность уха кролика и постоянным раздражением кожи на протяжении сотен дней вызывали рак. Потом они сумели вызвать его и у мышей.
История с Нобелевской премией Фибигеру получилась очень странной, а после его смерти – и вовсе очень неприятной для Нобелевского комитета.
С 1920 года нашего героя номинировали 18 раз. В 1926 году его номинировали вместе с Ямагивой.
Нобелевский комитет назначил экспертов – Фольке Хеншена и Хилдинга Бергстранда. Эксперты выдали заключения, противоречащие друг другу. Хеншен сказал, что надо давать обоим за экспериментальное вызывание рака, а Бергстранд сказал, что японец недостоин, потому что экспериментально подтвердил уже известный факт (к моменту экспериментов хорошо знали о распространенности онкологических заболеваний у трубочистов и рабочих заводов, где уголь сжигали), а Фибигер недостоин, потому что никто не повторил его работы. В итоге 1926 календарный год остался без лауреатов, а в следующем году Фибигер получил аж семь номинаций, и Ямагиву «отцепили», назначив двух других «компаньонов» по премии – Отто Варбурга (за открытие природы дыхательного фермента) и Юлиуса Вагнер-Яурегга (за лечение прогрессивного паралича малярией). Нобелевский комитет решил дать премию 1926 года Фибигеру и Варбургу, а премию 1927 года – Вагнер-Яуреггу, но тут почему-то «уперлось рогом» руководство Каролинского института, и «отцепили» Варбурга. Впрочем, он потом получил-таки свою премию в 1931 году. Еще один любопытный факт: последнюю по хронологии номинацию Фибигеру (и Ямагиве) – уже 1928 года – дал наш соотечественник, Александр Максимов, выдающийся гистолог (сам достойный и единожды номинированный на премию), который к тому времени уже работал в Чикаго.
В следующем после своей реально полученной премии году Фибигер, дожив всего до 60 лет умер, а затем началось… Множество работ 1935–1952 годов убедительно показали, что Фибигера подвела самоуверенность в правоте – и плохое знание гистологии. Оказалось, что в данном случае возникало или одно, или другое. Нематода действительно вызывает опухоль, но – доброкачественную неоплазию. У мышек действительно был рак, но совсем по другой причине: если мышей и крыс кормить исключительно тараканами и нематодами, то они, конечно, не умрут от голода, и получат свои белки, жиры и углеводы – но будут страдать от недостатка витамина А, а это в данном случае вызывает рак. Такая вот научная трагедия (и, кстати, повод еще раз задуматься о том, что организму нужны не только жиры, белки и углеводы, и правильное питание – это не только нужное количество калорий).
Эрлинг Норрбю, профессор Каролинского института в Стокгольме (того самого, который присуждает Нобелевские премии) и постоянный секретарь Королевской Шведской академии назвал случай с Фибигером самой большой ошибкой Нобелевского комитета.
И тем не менее совсем незаслуженной премией назвать, конечно, нельзя. Потому что черви действительно вызывают рак. Не Spiroptera, конечно, но, по последним данным, например, Schistosoma haematobium или Opisthorchis viverrini вполне могут вызвать рак у человека.
Как в свое время отметил Виталий Гинзбург, для того чтобы получить Нобелевскую премию, нужно не только быть великим ученым, нужно еще и жить достаточно долго. Наш герой номер два – яркое подтверждение слов российского лауреата. Мало того, что он очень долго был человеком, получившим премию в самом преклонном возрасте, но и промежуток между первой работой о его открытии и самой премией до сих пор остается самым большим в истории.
Как пишут биографы Фрэнсиса Пейтона Роуса, «не существует никаких свидетельств никакой научной деятельности никого из предков» нашего героя, по крайней мере, с начала 1800-х годов: его прадед приехал в США в начале XIX века из графства Суффолк, отец Роуса торговал зерном и взял себе в жены Фрэнсис Андерсон Вуд из Виргинии.
Тем не менее нашелся тот, кто привел молодого человека в науку. Он жил на другом континенте, в стране, куда через много-много лет приведут самого Фрэнсиса его открытия, и вообще давно уже умер. Звали этого человека Карл Линней.
Вот что рассказал сам Роус во время вручения ему Нобелевской премии: «Мальчиком я часто бродил по лесам и полям близ моего дома в городе Балтимор в Мэриленде и таким образом полюбил полевые цветы, хотя ничего о них не знал, кроме того, что многие из них были прекрасны и все были интересны. Денег в нашей семье было мало, но однажды мне удалось купить за несколько пенни [заметили британскую оговорку? – прим. авт. ] потрепанную, потертую книгу о полевых цветах, которая была напечатана в соседнем городе Филадельфии аж в 1834 году. Это был учебник ботаники для девушек, обучавшихся в «пансионах для благородных девиц» – слово «пансион» в данном случае означало, что это было все формальное образование, которое когда-либо получат эти преуспевающие девушки.
Что же содержала эта потрепанная книга? Списки цветковых растений нашего региона, составленные в соответствии с биномиальной системой Линнея, системой, которую мне было легко понять! Тотчас же я начал искать как можно больше перечисленных в книге полевых цветов и к восемнадцати годам натолкнулся на такое их количество, что, хотя все еще ничего не знал ни о самом Линнее, ни о его «Цветковом календаре», я как раз перед весной написал статью «Полевые цветы месяца», в которой говорилось об анемонах, земляничном дереве и других подобных цветах, рискнул отправить ее в The Baltimore Sun, главную газету города, и был в восторге от того, что статью не только напечатали, но и заплатили за нее. Конечно, с тех пор я с радостью писал по статье за каждый месяц, пока осень не заморозила последние лепестки; но на следующий год такой фокус повторить было нельзя. Моя карьера журналиста закончилась, но только не моя любовь к полевым цветам! Я все еще дорожу потрепанной книгой 1834 года, переполненной моими записями о них».