Я ожидал чего-то подобного — но не ожидал того, что всего неделю спустя немцы начали регулярно бомбить Лондон. Париж — тоже, но на французов стало уже плевать и российским властям. А вот на англичан…
Милюковым, изображавшим из себя Военного министра, британский посол Бьюкенен чуть ли не в открытую управлял. А Гучков был не почётным членом Английского клуба. Так что через неделю после первой бомбардировки Лондона Иванов был заменен на Василия Иосифовича Гурко, новый Главнокомандующий объявил о прекращении перемирия и русская армия со всей дури ударила по врагу. Дури было много…
Полгода без стрельбы я просил у Иванова не просто так: это было минимальное время, за которое можно было хоть что-то сделать. Пять тысяч бронемашин — это, конечно, сила, но очень из себя потенциальная: стоя в подземном гараже, нанести урон врагам они были не в состоянии. К ним предстояло подготовить как минимум экипажи. И триста пятьдесят тысяч автоматов будут полезны на фронте лишь в том случае, если из них получится стрелять пулями. А чтобы стрельба не выглядела для врага издевательством, требовалось ежедневно делать минимум десять-двенадцать миллионов патронов.
Пока что мои патронные заводы были в состоянии изготовить четыреста пятьдесят тысяч патронов в сутки. Чуть меньше трёхсот тысяч винтовочных — "норвежский маузер", и чуть больше полутора сотен тысяч в автоматам. К сентябрю заказ на миллион "модифицированных мосинок" был выполнен — но к ним на одну винтовку делался один патрон раз в три дня…
Была у меня, правда, еще одна линия, на которой делались жестяные патроны к обычной Мосинке (которыми я расплачивался за "хозработы"), но она могла сделать всего восемьдесят тысяч патронов день, причем половину — исключительно холостых. А вся остальная Россия делала в сутки полтора миллиона патронов — то есть всяко меньше одного патрона на солдата с ружьем. У меня планировалось строительство новой линии для выпуска патронов к трёхлинейкам, в десять раз производительнее нынешней — но только в следующем году, сейчас даже проект не был закончен.
Чаев гениальный инженер, но до великого мага он явно не дотягивал: Харьковский завод быстрее чем за четыре месяца патронную линию изготовить был просто не в состоянии. Причем старую, на сто пятьдесят тысяч в сутки. Евгений Иванович и так организовал "величайшее колдунство", запустив производство сразу девяти линий там, где все было распланировано максимум на четыре — но результат мог появиться не раньше октября.
Генерал Гурко был, в целом неплохим полководцем — со слов знающих людей — но обладал двумя серьёзными недостатками. Первый — он был "генералом от кавалерии" и последний раз командовал настоящими войсками ещё до начала Японской, а потому мыслил категориями кавалерийских атак прошлого века. Второй — последние лет семь работа его состояла в составлении сводных бумажек для разных комиссий по улучшению боеготовности армии. Самое отвратительное — он был искренне убеждён, что эта самая боеготовность соответствует написанному. И когда поступил приказ наступать, он, безо всяких сомнений в победе, наступил…
То, что наступил он главным образом в дерьмо, удалось выяснить лишь через полтора месяца, когда запасы патронов и снарядов, сделанные до войны и за время перемирия, полностью иссякли. Но это случилось потом…
Мехмед Пятый поступил вежливо: он заранее объявил, что "через неделю проливы будут закрыты полностью, а пока открыты только на выход" и дал время вывести мой торговый флот в Средиземное море. Австрийцы с итальянцами тоже не захотели отставать от какого-то турка в благородстве, и весь флот Восточной Республики безо всяких потерь и каких-либо инцидентов перебрался в Атлантику. Кое-кто, вероятно, помнил, как "береговая охрана Волкова" наказывает тех, кто мешает свободной торговле. И я их прекрасно понимал: всегда был шанс, что к услугам этого флота и самим придётся обратиться — а Восточная Республика формального повода к репрессиям не давала. До последнего дня её сухогрузы и танкеры по расписанию заходили в Неаполь, Ливорно, Триест и Риеку. И вполне может случиться, что и позже — когда ситуация станет более предсказуемой — в танки портов снова потечёт нефть, а на склады — руда и уголь.
Немцы мои суда тоже трогать не стали, правда стоящие в портах заставили полностью выгрузить. Да, во время перемирия уругвайские танкеры и балкеры снабжали стратегическими грузами врага — но за это время впятеро больше судов доставляли такие же грузы в Россию…
Первым встал Керченский металлургический завод: его было нечем топить. Пока рабочие и инженеры с трудом не давали печам погаснуть — чтобы те не развалились, но как долго получится продержаться хотя бы в этом режиме, было непонятно. Завод полностью работал "с колёс" и запасы угля обычно делались на пару недель — не было места его хранить. В ожидании войны всё же были сделаны попытки "запасти побольше", но чтобы запасти, этот запас нужно сначала привезти, а балкер из Австралии тащится два долгих месяца — так что пятьдесят тысяч тонн "излишков" можно было счесть большой удачей. Еще пять балкеров успели до блокады войти в Чёрное море, но это были крохи. Все запасы угля позволяли лишь попытаться растянуть агонию моих металлических заводов на пару недель.
А зимой в Керчи всё же довольно прохладно, и оставить жителей без отопления — невозможно. Кузьмин, бросив так и не запущенный завод в Новониколаевской, примчался в Керчь:
— Александр Владимирович, дайте мне до весны хотя бы по пятьсот тонн угля в день, чтобы коксовые печи и домны не загубить. Любого, мусорного, какого найдете… Если печи загубим, то заново их пускать дороже в разы встанет.
— Петр Сергеевич, мне печи самому жалко. Поэтому вопрос: а ста тонн угля для спасения печей хватит?
— Я же серьёзно!
— И я серьёзно. Из Австралии я возил двенадцать миллионов тонн угля в год. Печи? Сейчас нечем топить электростанции, химические заводы, города в конце концов. Нечем от слова совсем! Нами добывается полтора миллиона тонн антрацита, меньше двухсот тысяч тонн коксующегося и двести пятьдесят тысяч — бурого. Дальний Восток считать не будем — оттуда уголь не на чем возить. Есть предложения?
Двадцать второго сентября народ собрался на "заседание партхозактива". Мое место было в уголке, мы с Камиллой просто сидели и слушали выступления директоров и финансистов. Жена у меня — просто прелесть: во-первых, заранее потребовала, чтобы я на заседании не волновался, а во-вторых, села рядом со мной, взяла за руку и каждый раз, когда я пытался встрясть в дискуссию, нежно мне руку гладила и тихонько напоминала:
— Спокойно Саша, спокойно. А то голову тебе оторву и останусь безутешной вдовой…
— Так это ненадолго: к вдове с капиталом в три миллиарда рублей завтра же толпы утешателей прибегут.
— И останусь я безутешной вдовой без денег…
Совещание главным образом обсуждало, где взять недостающие калории и какие заводы могут максимально ускорить данный процесс. Лебедев предложил расконсервировать все заглушенные скважины в Баку и набурить тысячи новых — используя автомобильные буровые установки, которыми проводилась "разведка недр". Электростанции перевести на мазут — корабли, бывшие основным потребителем этого топлива, в российские порты нескоро вернутся. Меня заинтересовал было проект, предложенный ковровцами с экскаваторного: какая-то механизированная крепь для шахт, способная вроде как утроить добычу угля. Но оказалось, что её делать не меньше полугода. Порадовал, разве что, Берёзин сильно порадовал, предложив на судостроительных заводах делать оборудование для новых "малых" шахт. Таких — для добычи бурого угля в Подмосковном бассейне — было на этом же совещании решено заложить больше сотни вместо двух десятков запланированных ранее. Теоретически такая шахта могла бы выдавать до сотни тонн угля в сутки. Бурого, то есть плохонького — но и такой все же лучше, чем совсем никакого.
Однако основной проблемой было обеспечение топлива для металлургических заводов. Частично проблему решила Мышка — подписав контракт на поставку трехсот пятидесяти миллионов пудов угля с компаниями, входящими в "Продуголь". Пять миллионов тонн антрацита конечно не заменят кокс, и производство стали упадет чуть ли не вдвое — зато Кузьмину не придется плакать о "загубленных заводах". А если зимой придётся остановить половину ткацких фабрик и прочих лесопилок в стране — это не мои заводы.
Когда мы вернулись с совещания домой, Камилла позвала Таню:
— Дочь наша, одевайся быстрее, мы идем гулять. И горничным передай, пусть нас проводят…
— Куда это вы собрались?
— Не знаю… в лавку зайдем, купим пряников на обед. А ты, пока нас не будет, можешь спокойно все, что внутри себя накопил, громко и с выражением произнести.
— Да ничего я не собираюсь произносить, можете оставаться спокойно.
— И давно ты обманываешь жен и детей?
— Честно. Мне просто обидно стало: французский "Продуголь" продает мне в России российский уголь по пятнадцати копеек за пуд — а обходится он им меньше двух рублей за тонну! Пятьдесят миллионов я им должен заплатить за то, что они втянули Россию в эту войну! А сколько вся страна им за это должна?
— Считай, что ты их обманул, без этого они на железе украли бы вдвое больше. И ещё придумают, что нашей бедной стране продать за очень дорого. Таня, мы никуда не идем, скажи им, пусть обед подают…
— Александр, — добавила Ольга Александровна, входя в комнату. — Раз уж Вас это так расстраивает, то начните делать авто для Франции из французской жести. И будете квиты, — видно, слишком громко я возмущение свое высказывал и она услышала его из коридора. — Да, кстати… к ужину у нас будет гость. Пока Вас не было, приходил очень милый молодой человек, из Москвы приехал, сказал, что по очень важному вопросу. Что-то насчёт угля… я не знала, когда Вы вернетесь и пригласила зайти к ужину. Камилла, ты не помнишь, чем брикеты тот Лосев из Колонии клеил?
Вопрос Ольги Александровны оказался не праздный. Молодой человек — он назвался Петром Богдановым — несколько лет назад закончил Технилище и через общих с Машкой знакомых узнал о том, что я ищу решения топливной проблемы. Сам он с этими вопросами тоже сталкивался по работе — служил на Московском газовом заводе, и уже был в курсе, что "газа в Москве зимой не будет": городские власти закупили его только для электростанции. Нет, кое-что было запасено и газовым заводом — но из-за введённого режима строгой экономии Пётр Алексеевич оказался в неоплачиваемом отпуске на неизвестный срок, и решил попытат