кстати — начали наступление целым Львовским фронтом, от Перемышля до Галича. Ирония судьбы, но Брусилов, на позиции которого пришлась большая часть удара так и не смог парировать наступление. Дивизии Данкля (ставшего к Новому году фон Хельмом) и фон Бойна первыми взломали оборону на стыке Варшавской и Житомирской полевых армий, перерезав только недавно отстроенную варшавско-одесскую железную дорогу и, если бы не вставший стеной 24й корпус, венгры могли бы взять Брест-Литовск уже в сентябре.
Больше всего меня удивило то, как отреагировало общество. Газеты — все, даже самые провинциальные — ухватились за новую тему с неслыханным энтузиазмом. Каждый заштатный писака считал своим долгом высказать ценные мыслишки по поводу наконец-то оживившейся войны, втиснуть пару абзацев собственной военно-стратегической мысли между рекламой торговой лавки купца третьей гильдии Фендюлькина и разделом знакомств. Публика же с не меньшей радостью читала и обсуждала подобные опусы — от ресторанов и клубов до базарных площадей и трамвайных остановок. Да и тон этих обсуждений начал до боли напоминать интернет-форумы столетней… как звучит антоним давности — будущности?
У меня же сразу после первых сообщений начало посасывать под ложечкой. Впрочем, и не только у меня — эпопею 24го корпуса изучали почти все вменяемые офицеры Артуправления, с которыми мне приходилось работать. Начиная с героического, без дураков, рейда «стальной дивизии» ныне покойного Корнилова по тылам наступающих войск противника и заканчивая ставшего притчей во языцех Бычавское сражением. В котором Россия вышла безоговорочной победительницей.
Глубину приближающейся пропасти я начал осознавать, когда в середине октября ко мне без предупреждения пожаловала целая делегация Генштаба. Получив с самого утра звонок из заводуправления о визите столичной делегации «все важнее некуда, со столицы, крестами да погонами аж сверкают, при наганах каждый да с адъютантом» я помчался туда, даже не позавтракав. Хотя, просмотренная уже в машине утренняя газета, никаких причин для такой спешки вроде не давала.
Полтора десятка офицеров, переговариваясь между собой, сидели на скамейках у заводской проходной, где, на всякий случай, как и при последнем недороде, я выставил вооружённых револьверами отставников. Заметив меня, наиболее общительный полковник встал, сделав навстречу мне пару шагов.
— Сергей Сергеевич Самойлов, — представился он. — Хорошая у Вас тут охрана, какая и должна быть. Чинопочитание выше Устава нисколько не ставит.
Похоже, это его искренне восхищало.
— Всякое может случиться, а сами понимаете, тут место государственной важности.
Стоящий поодаль военный — я с трудом разглядел его выцветшие генеральские погоны на полевой шинели — внимания на меня не обращал.
— Бачурин, Андрей Фёдорович…
— Лукконен, Отто Роальдович…
— Бельский, Игорь Петрович…
Из всех гостей я лично знал лишь штабс-капитана Бельского, с которым раз десять виделся во время согласования заказов на самоходные артустановки.
Здороваясь, я пытался понять причину столь неожиданного визита. Из нерешённых вопросов была, разве что, последняя телеграмма.
— Господа, относительно запроса, поступившего на прошлой неделе, точную дату назвать пока невозможно, но как минимум ещё одну «катовицкую бомбу» мы сможем подготовить до Рождества…
Грузный, какой-то весь помятый, сонливый генерал с густыми, длинными, топорщащимися усами — казавшимися мне особенно нелепыми на фоне выбритой до синевы блестящей головы — внимательно оглядел меня с ног до головы.
— Вы неправильно понимаете цель нашего визита, Александр Владимирович.
— Так удивите меня, господа, — откровенно говоря, мне уже начал надоедать весь этот светский танец вокруг да около.
— Правительство издаёт корректировку Перечня, утверждённого указом от четырнадцатого февраля тринадцатого года, — влез адъютант усатого генерала. — Заводов и фабрик особого порядка. Во избежание возможных недоразумений, Вас было решено ознакомить заблаговременно.
Я машинально принял протянутые документы, пытаясь осознать произошедшее. Ну да, даже Иванов согласовал, министр промышленности, глава Генштаба, «Утверждаю», премьер… «Исключить из «Перечня заводов и фабрик, работники которых подлежат призыву при объявлении военного положения согласно особому порядку» следующие пункты:..»
Арзамас. Муром. Сергиево.
— Господа, это должна быть ошибка. Или даже прямая диверсия!
— Никакой ошибки, — в голосе так и не представившегося усатого зазвенел презрительный металл. — Естественно, никто не собирается закрывать заводы, забирая всех работников до последнего. Есть вещи и поважнее Ваших прибылей!
— Вы понимаете, что призыв в армию даже одного человека из бригады снизит количество выпускаемых машин — тех же «Шилок» — самое меньшее на одну в день. А из-за непостоянства поставок мы и так далеко не всегда выдерживаем заложенные в заказ Артуправлением пять машин в сутки! Или кто-то в правительстве считает, что потери после Бычавы восполнять нет нужды, что австрияки больше не соберут механизированный по последнему слову современной техники «кулак»?
— Александр Владимирович, — деликатно кашлянув, приостановил мой только начавший разгораться пламенный монолог Бельский. — Вы, в силу своего коммерческого склада ума, просто не можете осознать, что такое Бычава. В отличие от того же Николая Николаевича…
— Мне с высокой колокольни плевать, сколько машин Вы продадите армии, — презрительно, хоть и устало, ответил тот, кого Бельский назвал Николаем Николаевичем. — У меня даже сейчас на двух с лишним десятках «Акаций» нет полных экипажей.
— И кто-то считает, что вчерашний токарь сможет сесть за рычаги боевой машины и сразу сможет повести её в бой? И та мало того, что заведётся, так ещё и не заглохнет в первую минуту?
— Школы имеются в Посаде и Киеве. Туда и будут направлены призывники с заводов, — ответил Самойлов
— Генштаб не может распорядиться просто отвести в тыл на обучение жалкую пару рот со всего фронта? — возмутился я.
— Основную массу армии составляют крестьяне. Которые любую попытку привлечь их к чему-то сложному незамедлительно саботируют, по причине природной лени и тупости.
— Но неужели нельзя грамотных рабочих набрать вне моих заводов — работающих, ещё раз напомню, почти исключительно на обеспечение фронта!
— Выбирать железнодорожников решительно невозможно, — ответил Сергей Сергеевич, — после разрыва варшавской рокады все европейские дороги перегружены сверх меры, снижать скорость прохождения составов недопустимо.
— Из Перечня не только Ваши заводы убраны, — добавил Бельский. — Семьдесят промышленников исключены. Людей отовсюду призывать будут.
— А в чём проблема выбрать механиков и канониров из флотских экипажей, раз уж Флот проявил себя в лучших традициях самотопства?
— Те, кто производит эти машины, гораздо быстрее обучатся ими управлять. Да и сами по себе изначально будут знать их уязвимости при ежедневном обслуживании машин, — как дураку, с расстановкой, повторил усач.
— Вы говорите так, будто…
Стоп! Он сказал «у меня»?
Я запоздало присмотрелся к толстому генералу. Николай Николаевич. Пусть качество нынешних газетных фотоснимков оставляет желать много лучшего, но, делая скидку на вымотанность и помятость…
Герой Бычавского сражения, превозносимый не только столичными светскими газетами, но и «Русским инвалидом». Один из немногих военачальников, понявший роль нового вида оружия в изменении тактики боя и успешно его освоивший. Меньшими силами навязавший австрийским танкам встречную схватку — и оставивший поле боя за собой. Командующий первой и, пока, единственной во всей армии, механизированной (танковой, как я её по привычке называл) дивизией.
Юденич.
Генерал, который не может набрать сотню достаточно грамотных для обучения танковому мастерству солдат во всей восьмимиллионной действующей армии.
Проблема была в том, что Бычавское танковое сражение — четыре сотни боевых машин с обеих сторон одновременно, пехота, самоходная полевая артиллерия, два дня жесточайших боёв — никак не повлияло на результат осенней кампании. Более того, как оказалось, оно нанесло российской армии невосполнимый ущерб. Убитыми и ранеными Россия потеряла более двух тысяч жизненно важных для продолжения войны человек — механиков, ремонтников, водителей, подготовленных членов экипажей.
Превосходное оружие имеет значение только тогда, когда есть те, кто сможет его хоть как-то использовать. Вчерашние крестьяне, научившиеся читать и писать, в массе своей по прежнему считали, что «колёса паровоза крутятся потому, что дым идёт». Освоивший грамоту русский мужик, в основном, читал лубки и подписи под похабными фотографиями (а также газетные объявления об их рассылке и прочую рекламную чушь). В лучшем случае — околосельскохозяйственные журналы или самоучители телеграфистов, в надежде на скорую карьеру. В то время как несущая серьёзные потери армия, как пылесосом, собирала всех, более-менее технически образованных людей по всей империи.
К ноябрю, когда фронт стабилизировался по линии Херсон-Бердичев-Белосток-Рига, мы уже остановили производство «Шилок».
Рождество — впервые за все годы — мы встречали вдвоём.
И, вероятно потому, что никогда раньше мы не оставались именно «совсем вдвоём», нас потянуло на философию:
— Саш, а что ты собираешься делать дальше?
— Как что? Заводы строить, жизнь делать лучше… не совсем понял, ты о чём?
— Мария Иннокентьевна давеча говорила, что ты теперь самый богатый человек на Земле. Но ведь Господь не просто же так дал тебе это богатство? Нет, я вижу, что ты деньги тут же тратишь, с пользой большой — но что дальше?
Что дальше, что дальше… Да откуда я знаю? Надо строить больше тракторов тех же — чтобы народ с голоду не помирал. И не только тракторов — вокруг ещё столько разного людям не хватает! Одежды, обуви, лекарств… знаний!