— Жадний ход!
— Не! Сюда поворачивай! Сюда же, ну! Дыр-дыр-дыр-дыр!…
— Сообразил? — спросила Климова.
Я не только не сообразил. Я начисто забыл условие задачи.
— Ты все-таки думай! А то этак никогда не натренируешься.
Я-то думал… Только не о задачах, а о своих нервах.
— Сообразил?
— Дыр-дыр-дыр-дыр!…
Дашка подошла ко мне, заглянула в мое опущенное лицо.
— Ты что, совсем слабенький, да? Они же в той комнате играют! В таких условиях что хочешь можно решить.
Бух! Этот звук напомнил мне о Дашкином дедушке-артиллеристе, который даже раненый командовал батареей. И мне стало досадно: неужели я не такой человек? Неужели я никогда не смогу командовать батареей?
— Ну, вот чего! — рассердилась Дашка. — Или говори, что первым делом надо узнать, или уматывай отсюда! Некогда мне с тобой…
Я вцепился руками в края стула и, стиснув зубы, уставился в задачник. Даша отошла к плите.
— Дыр-дыр-дыр-дыр-дыр!… В кухню ехай!
«Никакого мне дела нет до вашего «дыр-дыр-дыр»! — говорил я себе. — Я знаю одно: поезда вышли в одиннадцать часов, а встретились в четырнадцать…»
— Ну! — крикнула Даша.
— Сейчас! — ответил я. — «Вышли в одиннадцать часов, а встретились в четырнадцать…»
— Дыр-дыр-дыр-дыр!… (Стул, толкаемый «бульдозером», появился в кухне.) Поворачивай! К столу поворачивай!
Краешком глаза я заметил, что стул теперь движется прямо на меня. Я вскочил, передвинул свой стул к другой стороне стола и притянул к себе учебник… «Вышли в одиннадцать часов, а встретились в четырнадцать…»
— Жадний ход! — завопил «водитель». Бух! — раздалось за окном.
— Есть! — закричал я. — Первый вопрос: «Сколько часов пробыли в пути два поезда».
— Во! А ты говоришь! — обрадовалась Дашка. — Решай теперь!
Стул, толкаемый «бульдозером», уперся спинкой в край стола.
— Жжжадний ход! — снова крикнул «водитель», но братья почему-то продолжали толкать.
Ножки стула подъехали под стол, и стул свалился, треснув «водителя» по голове. Тот заревел, но я не обратил на это никакого внимания. Я был в полном восторге от себя.
— От четырнадцати отнять одиннадцать равняется три! — закричал я так, словно вокруг и в самом деле гремела канонада.
— Правильно! — одобрила Даша, вытаскивая «водителя» из-под стула. — Дальше давай!
Я решил задачу, когда три Дашкиных «бандита» играли уже в другую игру: старший ползал по кухне на четвереньках с перевернутым корытом на спине.
— Дашк! Я черепаха, во панцирь у меня! Гав! Гав! Рррр!
Два других братца лупили по корыту старой кастрюлькой и игрушечным ружьем. «Черепаха» бросалась на них и почему-то лаяла, а я в это время кричал:
— Ррррасстояние между городами равняется двести восемьдесят пять километррров!
«Черепаха» налетела на меня и стукнула ребром корыта под коленку. Я чуть не взвыл, но вспомнил, что Дашкин дедушка тоже был ранен.
Я ушел от Климовой, хромая на одну ногу, зато со здоровой нервной системой.
1970 г.
Как меня спасали
Дело было ранней весной. Мы с Аглаей пришли на речку, чтобы полюбоваться ледоходом, но он почти уже кончился. Вспухшая вода тащила теперь ледяную мелочь да всякий сор, а крупные льдины проплывали редко.
Мы сели на бревна, сваленные на берегу, и стали грызть подсолнухи. Аглая щелкала их лихо, бросая семечки в рот и выплевывая шелуху метра на три от себя. Я с завистью поглядывал на нее и старался ей подражать, но у меня ничего не получалось. Каждое семечко я мусолил по целой минуте, подбородок и руки мои стали мокрыми от слюны, и к ним прилипала шелуха.
— Сегодня и глядеть-то не на что, — сказала Аглая. — Вот вчера — это да! Вчера такие льдины плыли — весь мост дрожал. А на одной льдине мы кошку видели. Бегает, мяукает!… Мне так жалко ее было… Просто ужас!
— Бывает, что и людей уносит, не то что кошек, — ответил я. — На Днепре вот двоих девчонок унесло, а пятиклассник их спас.
Аглая покосилась на меня:
— Кто-о?… Пятиклассник? Выдумываешь!
— Не веришь? Почитай вчерашнюю «Пионерку». Девчонки маленькие были, лет по шести… Их на льдине стало уносить, а они попрыгали в воду, думали — мелко, и начали тонуть. А пятиклассник схватил большую доску, подплыл к ним на ней и спас.
— У!… На доске! На доске и я бы спасла. А что ему было за то, что он спас?
— Какой-то грамотой его наградили и ценным подарком. А в «Пионерке» даже портрет его напечатали. Погоди, у меня, кажется, с собой эта газета: я в нее бутерброд заворачивал.
Газета действительно оказалась у меня. Я передал Аглае скомканный листок. Шепча себе под нос, она прочла заметку «Отважный поступок Коли Гапоненко» и принялась разглядывать помещенный тут же Колин портрет.
— Во, Лешка! Небось этот Колька не думал и не гадал, что про него в газете напечатают! Вчера был мальчишка как мальчишка, никто на него и внимания не обращал, а сегодня — нате вам! — на всю страну прославился. — Она вернула газету мне. — Вот бы нам кого-нибудь спасти!
Я промолчал: не хотелось признаваться, что я сам плаваю как топор.
— И чтобы наши портреты тоже напечатали, — продолжала Аглая. — Ты бы в чем сфотографировался? Я бы знаешь в чем? Я бы в новом берете, что мне тетя Луша подарила. Мы бы с тобой шли по улице, а нас бы все узнавали: «Глядите! Глядите! Вот те самые идут… которые спасли». Во было бы! Да, Лешка?
Я пробормотал, что это, конечно, было бы неплохо. Аглая совсем размечталась:
— Лешк! А в школе?… Вот бы ребята на нас глаза таращили! А мы бы ходили себе, будто ничего такого и не случилось, будто мы и не понимаем, чего это все на нас так смотрят. Мы бы не стали воображать, как некоторые. Да, Лешка? Ну чего, мол, такого особенного! Ну спасли человека и спасли — подумаешь какое дело! Верно, Лешка, я говорю?
Я молча кивнул. Аглая вскочила на ноги.
— А что, думаешь, мы не могли бы спасти? — почти закричала она. — Вот если бы сейчас тут на льдине кого-нибудь понесло, думаешь, мы не смогли бы спасти?
— Смогли бы, наверное… Если бы на доске.
Аглая сжала худенькие кулаки, топнула сапожком по бревну, на котором стояла, и, подняв лицо к небу, замотала головой:
— Эх! Ну вот все бы отдала, только бы сейчас здесь кого-нибудь на льдине понесло!
Я сказал, что надеяться на это не стоит, что такие счастливые случаи выпадают редко.
Аглая притихла. Она зажала указательный палец зубами и с минуту думала о чем-то, глядя на речку. Вдруг она села на бревна и повернулась ко мне:
— Лешк! А давай друг друга спасем.
— Как это — друг друга? — не понял я.
— По очереди: сначала я тебя, потом ты меня.
— Как это — по очереди?
— А так! Видишь льдину? Ее чуток от того бревна отпихнуть, она и поплывет…
— Ну и что? — спросил я.
— А вот и то! Неужели не понял? Ты стань на эту льдину, а я буду гулять по берегу, будто тебя не замечаю. А потом ты вон тем шестом оттолкнись и кричи: «Спасите!» Только громче кричи, чтобы люди с моста услышали. Они побегут тебя спасать, а я первая брошусь в речку, и ты тоже бросайся, и я тебя вытащу. И получится, вроде я тебя спасла.
Я даже отодвинулся от этой сумасшедшей и молча замотал головой.
— Во! Струсил уже! — воскликнула Аглая.
— Вовсе я не струсил, а просто… просто я не хочу лезть в холодную воду. Тут знаешь, как можно простудиться!…
— «Простудиться»! Эх, ты!… «Простудиться»! Люди в проруби зимой купаются и то не простужаются, а ты несколько секунд помокнуть боишься. Ведь сбежится народ, так тебя сразу десятью шубами с ног до головы укутают.
— И еще… и потом, я плавать… Одним словом, я плаваю не очень хорошо, — пробормотал я.
Аглая вскочила.
— Да зачем тебе плавать? — закричала она. — Ты погляди, тут воды по пояс! Мы только для виду побарахтаемся, и я тебя вытащу.
Я тоже приподнялся и посмотрел на воду. Берег в этом месте спускался очень полого. Даже в двух метрах от него можно было разглядеть консервную банку, белевшую под мутной водой. Похоже, что и правда утонуть здесь было нельзя, но я продолжал сопротивляться. Я сказал, что это вообще очень нехорошо и нечестно — обманывать людей.
— Вот чудак! «Обманывать»! — передразнила Аглая. — Какой же тут обман, если мы и в самом деле могли бы спасти, да нам случай не выпадет! Чем мы виноваты, что здесь никто не тонет? А хочешь совсем без обмана, так давай отплывай на льдине подальше, и я тебя взаправду спасу… А денечка через два ты меня спасешь, и тоже без обмана… Хочешь, я с моста сигану? На самой середке! А ты заранее доску приготовишь и меня спасешь.
От такого предложения меня затряс озноб. Я промямлил, что слава меня вообще не так уж интересует.
— Тебя не интересует, ну и не надо, — согласилась Аглая. — Давай я одна тебя спасу.
Я и на это не согласился. Мы долго спорили. Аглая то ругала меня трусом, то говорила, что я самый отчаянный мальчишка во всем дворе, что только я могу отважиться на такое дело. Я не попался на эту удочку. Тогда она обозвала меня эгоистом паршивым. Я сказал, что эгоистка, наоборот, она: ей хочется славы, а я мокни из-за этого в ледяной воде. Мы совсем уже поссорились, как вдруг Аглае пришла в голову новая мысль:
— Ладно! Не хочешь мокнуть — не надо. Мы давай вот чего — ты становись на льдину, плыви и кричи: «Спасите!» А я брошусь в воду, протяну тебе шест и притащу тебя к берегу. Вместе со льдиной притащу, ты даже ноги не промочишь. Идет?
Я почувствовал, что деваться мне больше некуда, что, если я и теперь откажусь, Аглая в самом деле примет меня за труса. С большой неохотой я согласился. Я только сказал Аглае, чтобы она не вздумала спасать меня без обмана, и еще раз напомнил ей, что плаваю неважно.
Аглая сразу повеселела.
— Не! Мы тут, у бережка, — сказала она и, отбежав к тропинке, тянувшейся вдоль реки, приглушенным, взволнованным голосом стала меня торопить: — Иди! Я здесь буду гулять, а ты иди. Ты вон тем шестом оттолкнись и бросай его на берег. Иди! Ну, иди!