— Вовка, слышь, в деревню вместе пойдем?
— Вместе.
— А если спросят, мол, чьи и откуда, что говорить будем?
Вовка задумался. Можно, конечно, сказать правду, что особенного. Живут в деревушке наши, они поймут. Идем, мол, к своим, на фронт. Но, вспомнив историю с лошадью, Вовка сказал:
— Может, вообще ничего не рассказывать про себя. Кто знает, какие люди попадутся. С незнакомыми лучше вести себя осторожно.
— Давай скажем, что мы беженцы, — предложил Санька. — Идем домой, к родителям.
— А откуда же мы идем? — спросил Вовка.
— Ну, скажем, — Санька почесал макушку и вдруг оживился: — Скажем, что мы детдомовские!
— Детдомовские?
— Ну да! Тогда нас никуда не отправят.
— Верно, Санька! Детдом уехал, а мы отстали.
Все мысли и заранее приготовленные фразы вылетели у ребят из головы, когда они вышли на опушку. Мальчишки остановились, пораженные необычным зрелищем. Среди пожарища печально вздымались печи, мрачные, как памятники на кладбище. Обгорелые черные деревца без листьев тянули к небу корявые ветки. Толстый слой серо-бурого пепла покрывал землю, огороды, печи и вздымался при легком дуновении ветерка. Стояла жуткая тишина. Лишь лохматая дворняжка, задрав морду, нудно подвывала, глядя на одинокую курицу, которая забралась на печь и, склонив голову набок, косилась на собаку.
Почуяв чужих, дворняжка перестала выть и кинулась было с лаем на ребят. Но, не добежав, она вдруг остановилась, умолкла и виновато завиляла хвостом.
— Трезор, Трезор, на место! — крикнул Санька. К удивлению мальчиков, пес еще радостнее замахал хвостом. — Угадал, как звать, — обрадовался Санька. — Идем, не тронет.
— Что нам делать тут? — хмуро спросил Вовка, кивая в сторону пожарища.
— Как что? — удивился Санька. — Вишь, курица на печи. Поймаем.
— У нас спичек нет, а сырую есть не будешь.
— Огонь найдем. Где–нибудь небось головешки еще тлеют.
Поймать курицу оказалось не так легко. Она с кудахтаньем перелетела с трубы на обугленное дерево.
Вовка схватился обеими руками за ствол березки и стал трясти ее. Курица не удержалась и, отчаянно кудахча, камнем полетела вниз, прямо в растопыренные Санькины руки. Он поймал птицу на лету.
— Есть! — закричал он, прижимая курицу к груди. — Жирнющая!
— Дай–ка сюда! — Вовка взял у Саньки курицу. — Килограмма три будет.
— Давно мы не ели по–настоящему.
— Устроим пир на весь мир, — сказал Вовка. — Зажарим ее на костре. Люблю жареную курятину! Мама часто жарила кур. Ты, Санька, ел куриное мясо, жаренное в сухарях?
— Я больше люблю вареную в супе с лапшой. Вкуснющая!
— Суп я тоже люблю. — Вовка облизнул пересохшие губы. — И с лапшой и с рисом. Но жареное куриное мясо вкуснее.
Курица притихла в его руках, и Вовка отчетливо ощущал ладонями, как тревожно бьется ее маленькое сердце.
— Вовка, крути ей голову, — сказал Санька как можно небрежнее, словно речь идет о чем–то самом обыденном.
— Что? — переспросил Вовка, бледнея.
— Режь курицу.
— Почему это я должен резать ее? — спросил Вовка тихим голосом.
— Потому, что у тебя тесак.
Вовка никогда в жизни не резал кур. Об этом он сказал Саньке.
— Я тоже никогда не резал, — признался Санька и вздохнул.
Вовка протянул брату хохлатку, но тот сделал шаг назад и хитро прищурился:
— Ты командир? Командир. Ну так давай показывай пример. А вот следующую курицу я зарежу.
Вовка молчал. Ему уже не хотелось ни жареной, ни вареной курятины. Но и выпускать курицу было жаль. Нахмурив брови, он сосредоточенно смотрел на хохлатку, потом задумчиво произнес:
— Может быть, у нее есть цыплята…
— Нет у нее цыплят, это не клушка, — ответил Санька со знанием дела. — Она просто яйца несет.
— Яйца — это тоже хорошо, — радостно согласился Вовка, — я люблю яйца, особенно всмятку. Давай подождем день, может, она нам снесет несколько штук, а?
— Не может она нести несколько штук, — возражал Санька. — Она только по одному, да и то не каждый день.
— Жалко, — сказал Вовка, поглаживая курицу.
Неожиданно сзади раздался писклявый голосок:
— А вы тоже немцы?
Вовка и Санька вздрогнули и обернулись. Из–за темной огромной печки выглядывала остроносая девочка лет пяти–шести. Растрепанные волосы торчали во все стороны, серые глаза были не по–детски суровы.
— Вот дура какая! — ответил Санька. — Какие же мы немцы?
— Тогда отдавайте нашу несушку, раз вы не немцы!
— А ты не врешь, что это ваша курица? — спросил Вовка.
— И чего я буду врать–то. Вон, погляди, у нее пятнышко.
Мальчики стали разглядывать курицу. В самом деле, на одном крыле было темное перо.
Девочка осмелела. Получив несушку, она деловитым тоном спросила:
— Вашу деревню тоже немцы сожгли?
Вовка и Санька молчали.
— А нашу деревню сожгли, — не дожидаясь ответа, серьезно сказала она. — Вон там стоял наш дом. Видите березку?
Девочка показала на обугленное дерево, то самое, которое недавно Вовка тряс, сгоняя курицу. Около него в куче пепла и золы стояла печь с высокой трубой.
— Тасюшка! Где ты, моя деточка? — раздался, словно из–под земли, сухой старушечий голос.
— Я тута, бабуня! — оживленно ответила девочка. — К нам пришли два мальчика. Ихнюю деревню тоже сожгли.
Из–за печки, опираясь на палку, вышла старуха. Высокая, жилистая, в рваной одежде. Она пристально посмотрела на ребят.
— Чьи будете?
Мальчишки притихли под ее строгим взглядом. Санька, забыв о договоренности, уже было открыл рот, чтобы сказать откуда и чьи они, но Вовка вовремя перебил его:
— Мы, бабушка, детдомовские.
Санька испуганно глянул на Вовку и проглотил слова, которые чуть не сорвались у него с языка.
— Это из какого же детдома вы будете? — сурово спросила старуха, подозрительно поглядывая на мальчишек.
— Как из какого?.. Из нашего, — чуть замешкавшись, ответил Вовка, — имени Горького…
В разговор вмешался Санька. Он поспешно назвал районный центр, куда не раз ездил с отцом и где действительно был детдом.
Старухины глаза стали добрыми. Она всплеснула руками.
— Горемышные! Аж оттуда и пешком шли?
-— Шли, бабушка, — ответил Санька, входя в роль. — Чего ж нам было делать, раз отстали. Детдом–то уехал.
— Даже хлеба не было, — добавил Вовка, вспоминая сумку с едой, которую пришлось бросить в лесу. — Два дня ничего не ели.
— И-и, горемышные! — повторила старуха. — Еду–то найти здесь можно, да только не следует вам задерживаться. Тасюшка, — обратилась она к внучке, — отведи сироток к Серафимовне. У нее печка совсем цела. Пошарьте, авось чего найдете.
Друзья последовали за девочкой.
— А Серафимовна ругаться не будет? — опасливо спросил Вовка, оглядываясь по сторонам.
— Что ты? — возразила девчушка. — Ихнюю семью немцы сожгли. Со всей деревни только мы с бабушкой остались.
В печи действительно стояло несколько чугунков с едой, каравай домашнего хлеба и две крынки с топленым молоком.
Вовка и Санька, к удивлению девочки, опорожнили два чугунка и обе крынки и, кряхтя от удовольствия, улеглись тут же на грязной широкой лежанке.
Подошла старуха.
— Не зазевывайтесь, сиротки, — озабоченно сказала она, — отдохнули малость — и с богом. У нас тут опасно. Немцы кругом. Земля смертью дышит. Вон там, у Черного озера, наши с немцами бой вели, — она показала в сторону березовой рощи. — Туда не ходите, там снаряды всякие и мины, надысь Степанидину корову там разорвало. И туда не ходите, — она показала в противоположную сторону. — Там за лесом, на ржаном поле, немцы кольев понатыкали, колючкой железной вокруг пообтянули и согнали туда, изверги окаянные, множество люду. Вышки понастроили с пулеметами и пушками. Каждый божий день стреляют наших, ироды проклятые, чтобы у них руки поотсохли, глаза повылазили!
Старуха долго ругала фашистов, а мальчишки тем временем набивали карманы остатками еды. Потом старуха вывела их на бывшую околицу деревни.
— Вот так по солнцу пряменько и идите. К полудню на большак выйдете. Только прячьтесь, — напутствовала старуха. — Не попадайтесь на глаза иродам.
— Спасибо, бабушка! — поблагодарили ее ребята и зашагали к лесу.
Войдя в лес, братья понимающе переглянулись и повернули к березовой роще.
— Где–то тут озеро, — сказал Вовка.
— Пошли напрямик, — махнул Санька.
Опытным глазом он нашел еле заметную тропку, которая повела их, петляя между стволами деревьев и колючим кустарником. Ребята двигались с предосторожностями, все время оглядываясь по сторонам и внимательно глядя под ноги.
Впереди сквозь стволы деревьев блеснуло озеро. Ребята подошли ближе. Оно было светлым, как зеркало, обрамленное темной каймой леса.
— Почему его назвали Черным? — удивился Вовка. — Я бы назвал его серебристым. Ишь, как блестит.
Вдруг со стороны просеки донеслись голоса. Санька приложил палец к губам:
— Тсс! Немцы!
Ребята шмыгнули в густые кусты. Затрещали сухие сучья, послышались тяжелые шаги.
Пятеро немцев прошли мимо притаившихся мальчишек. Вовка обратил внимание на их петлицы с двумя немецкими буквами «СС».
Когда солдаты скрылись из виду, ребята вылезли из кустов и, посмотрев, куда ушли фашисты, стали осторожно пробираться в противоположную сторону.
В траве то и дело попадались гильзы, осколки снарядов. У ребят разгорелись глаза. Да, здесь недавно шел бой. Наконец–то они добрались до нужного им места!
Мальчишки, не задумываясь, спрыгнули в первый попавшийся окоп.
— Ты, Санька, иди налево, а я направо, — предложил Вовка. — Дойдем до конца окопа — и назад. Договорились?
— А винтовки брать? — спросил шепотом Санька.
— Только по одной.
ГЛАВА ДЕВЯТАЯ, в которой Вовка становится командиром танка
Вовка медленно шел по окопу, разгребая землю палкой, заглядывая в каждый закоулок. Нашел несколько гранат, три винтовки, разбитый станковый пулемет. Добрался до конца окопа. Нагруженный винтовками и подсумками с патрон