Внезапно послышались голоса и шаги. Щелкнул замок, лязгнул отодвигаемый засов, и тяжелая, обитая железом дверь медленно, со скрипом открылась.
Вовка, сжавшись в комок, ждал, что сейчас немцы войдут в камеру, схватят его, потащат на допрос. Но этого не случилось. В камеру кого–то грубо втолкнули. Человек не удержался и упал.
Тяжелая дверь снова захлопнулась, лязгнул засов, в замке дважды повернули ключ.
Человек лежал без движения. Вовка издали смотрел на него, боясь пошевелиться. Незнакомец тяжело, прерывисто дышал. Рубаха, разодранная на спине, была в кровавых пятнах.
Отдышавшись, мужчина поднял голову. Вовка увидел его лицо. Оно было все в кровоподтеках. Левый глаз заплыл. Из разбитого носа текла темная струйка крови, на вспухших, разбитых губах засохли темные пятна. Вовке стало страшно.
Мужчина, опираясь на руки, медленно привстал, осмотрел камеру. Они встретились взглядами. Губы растянулись в подобие улыбки.
— А, это ты! — сказал он тихим, добрым голосом уставшего человека. — Очухался, значит?
Вовка недоуменно посмотрел на него.
— А вы откуда меня знаете?
— Я видел, как тебя вчера приволокли. — Мужчина с трудом поднялся и сел. — Давай знакомиться. Меня зовут Андрей Степанович.
— А меня Вовкой… то есть Владимир Батурин, — представился Вовка.
— Батурин? — переспросил Андрей Степанович, пристально разглядывая Вовку.
— Угу, — ответил Вовка, — Батурин.
— Хорошая фамилия, — сказал Андрей Степанович, и в его голосе Вовка уловил какую–то странную интонацию — не то удивление, не то недоумение.
— Ничего, жить можно, — беспечно произнес Вовка, не сводя глаз с арестованного.
— Отца давно видел?
Андрей Степанович спросил просто, но Вовка сразу насторожился. Потом тихо ответил:
— Еще до начала войны. Теперь, выходит, давно.
— А как звать отца твоего?
— А вам зачем это? — сухо сказал он.
— Ну хотя бы для того, чтобы знать, как тебя по отчеству величать.
— Зовите просто Вовка. По отчеству еще рано называть.
— Вижу, ты парень хоть и мал, но калач тертый. — Андрей Степанович помолчал и спросил: — За что же они тебя посадили?
— А вас за что?
— Не понравился, видать, представителям новой власти, вот они и схватили. Со временем разберемся. Дело нехитрое. Верно?
Вовка горько усмехнулся.
— После таких разбирательств подохнуть можно. Живого места на вас не оставили.
— А может, ты немного переборщил или, как вы там мальчишки говорите, присвистнул?
— Будто сами не видите, что с вами сделали, — ответил Вовка.
— Я-то еще ничего, выдюжил. — В голосе Андрея Степановича была все та же доброжелательность. — А вот когда тебя приволокли, так ты, друг, был как тюфяк.
— А вот и очухался! — задорно произнес Вовка.
Его ответ, видимо, понравился Андрею Степановичу, и он потрепал Вовку по плечу. Вовка благодарно улыбнулся. Ему, пожалуй, было неплохо с этим Андреем Степановичем. Взрослый, а не поучает, разговаривает с ним как равный с равным. Он находит в себе силы не только шутить, но и смеется, хотя ему больно. Еще как больно! «Мне бы научиться так», — подумал Вовка.
Вовка хотел рассказать ему все про себя, про отца, про то, как он, Санька, Михась и Тинка пробивались к своим. Но в это время в коридоре снова послышались шаги. Андрей Степанович сжал пальцами Вовкино плечо и, силой нагнув к себе, зашептал в самое ухо:
— Это за тобой, наверно. Слушай меня внимательно. На допросе не называй своей фамилии. Понял?
Тяжелая дверь отворилась, и в камеру вошел, топая коваными сапогами, здоровенный охранник. Он, словно котенка, втащил за шиворот подростка и бросил на пол.
Вовка оцепенел: Михась! У него был страшный вид, словно его топтали, били, рвали и терзали.
— Михась! — Вовка подбежал к нему. — Михась… Это я, Вовка!
Но Михась даже не пошевелился. Вовка поднял его голову, наклонился над обезображенным лицом друга.
— Это я… Вовка… Ты узнал меня?
Изо рта Михася вырвалось лишь хриплое дыхание. Андрей Степанович помог перенести Михася к стене.
— Сволочи! — выругался он. — Звери!
Андрей Степанович оторвал от рубахи кусок рукава, смочил его в ведре и обтер Михасю лицо, шею. Потом оторвал от рубахи длинную полосу и перевязал ему голову.
Надвигалась ночь. Михась метался на цементном полу, срывал со лба влажную тряпку, бредил. Он шептал какие–то бессмысленные слова. Сначала Вовка не понимал их, но потом, когда сам успокоился и перестал плакать, стал разбирать отдельные фразы. Чаще всего Михась повторял Вовкино имя, звал мать, стонал, просил воды. Кричал: «Ничего больше не знаю!»
С наступлением темноты тюрьма ожила. Чаще стали раздаваться шаги по коридору, доносились отчаянные крики истязаемых, слышалась немецкая речь, изредка грохотали выстрелы, от которых становилось жутко.
Андрей Степанович сидел рядом, обняв Вовку за плечи. Всякий раз, когда за стеной звучали выстрелы, он чуть вздрагивал и скрипел зубами.
Наконец Михась успокоился и забылся во сне. Он только тихо стонал.
— Спит? — спросил Андрей Степанович шепотом.
— Спит.
— Скоро за тобой придут.
— А вы откуда знаете? — У Вовки похолодело все внутри.
— Знаю. Тут не санаторий, а гестапо. У них ночью самое рабочее время. — Андрей Степанович выразительно сплюнул, потом шепотом спросил: — Тебя вместе с ним захватили?
— Вместе… — Вовка повернул голову к Андрею Степановичу. — Дядя Андрей, если со мной что случится, знайте, моего папку звать Петром. Петр Антонович, — и доверительно добавил: — Он майор, командир батальона.
Андрей Степанович долго смотрел на Вовку, потом задумался. Неужели рядом с ним сын командира партизанского отряда? Андрей Степанович многое мог бы рассказать Вовке об его отце. Он вместе с ним лежал в госпитале под Минском, когда туда прорвались немецкие танки. В палатах началась паника, несколько раненых командиров, чтобы не попасть в руки врага, застрелились. Батурин был из тех, кто не пал духом. Он организовал из всех, кто мог двигаться, партизанский отряд, достал у местного колхоза подводы, погрузил на них имущество, оружие. Они ушли буквально из–под носа у гитлеровцев.
Отряду приходилось на первых порах переносить большие лишения: не было боеприпасов, не хватало оружия, медикаментов и, главное, продовольствия.
В эти дни кто–то нашел листовки. В них было напечатано обращение к гражданам района. Подпольный райком партии призывал организовать сопротивление подлым захватчикам, саботировать приказы оккупантов, мстить за кровь расстрелянных и повешенных. Командир тут же собрал коммунистов и, показав им листовку, сказал:
— Надо установить связь с подпольным райкомом. Нужны добровольцы. Кто пойдет?
Вызвалось три человека, среди них был и Андрей Степанович Корольков, хорошо знавший район. До призыва в армию он работал в райкоме комсомола.
Однако едва он вошел в поселок, как встретился с Науменко, который служил в полиции. Тот узнал его. Корольков попытался скрыться, но это ему не удалось.
Обо всем этом Андрей Степанович не сказал Вовке Батурину ни слова. Еще неизвестно, как Вовка поведет себя на допросе, а пыток ему не избежать. «Лучше потом скажу», — решил Корольков. Не снимая своей ладони с Вовкиного плеча, он прижал его к себе.
— Если выберешься отсюда, передай отцу, что видел меня здесь. Мне отсюда нет выхода…
У Вовки ком застрял в горле. Он хотел возразить, сказать, что еще не все потеряно, что партизаны могут нагрянуть на гестапо и освободить.
Но сказать он ничего не успел. Открылась дверь, и, освещая камеру электрическим фонарем, вошел охранник.
— Киндер! Шнель!
Вовка понял, что пришли за ним. Он прижался к Андрею Степановичу, ища у него защиты. Андрей Степанович обнял Вовку.
— Шнель! — Охранник схватил мальчишку за руку и рванул к себе. — Шнель!
Вовка приготовился к самому страшному: сейчас его будут пытать. Он знал, что такое пытки, глядя на Михася и Андрея Степановича. Теперь пришла его, Вовкина, очередь, и он ждал. Вовка даже не предполагал, что пытки его уже давно начались. Дело в том, что лейтенант СС Карл Мюллер решил не упускать такой блестящей возможности отличиться. Кто знает, когда еще судьба даст ему в руки такое дело. Не часто же погибают генералы, да еще такие, как Франц Иосиф фон Альгерштейн.
Мюллер решил действовать наверняка. Первым он допрашивал раненого Михася. Мюллер знал, что раненых легче всего заставить говорить, тем более мальчишку. Однако план молниеносного раскрытия таинственного партизанского отряда затрещал по швам. Паренек оказался крепким орешком. Ничего вразумительного под пытками он не сказал, лишь, теряя сознание, бессмысленно повторял: «Вовка — Восыком» и «ничего не знаю».
Таинственный русский Восыком оставался загадочной личностью, хоть Мюллер не сомневался, что это он руководит партизанским отрядом.
Мюллер взялся за второго. Но тут он изменил тактику. Он решил начать с психологической обработки. По указанию Мюллера в камеру к Вовке посадили жестоко избитого Андрея Степановича. Эсэсовец был убежден, что вид окровавленного взрослого человека устрашающе подействует на мальчишку. Чтобы усилить эффект, в камеру был брошен и полуживой Михась.
Вовка остановился на пороге, жмурясь от яркого электрического света. Ефрейтор грубо ткнул его в спину.
— Шнель!
Вовка вылетел на середину комнаты, еле удержавшись на ногах. Осмотрелся. Просторное помещение. От стены отвалились куски штукатурки, обнажив красные кирпичи. Во многих местах выбоины от пуль, засохшие бурые пятна. У Вовки мороз побежал по коже. Он догадался, что это следы крови. Вовка невольно отвел взгляд и стал рассматривать массивный письменный стол, около которого стояла простая табуретка. Вовка поднял глаза и увидел немца в форме офицера. Продолговатое свежевыбритое лицо с большим подбородком и холодными колючими глазами. Он, ловко перекидывая языком сигарету из одного угла рта в другой, сверлил Вовку пристальным взглядом. Вовка опустил голову. «Сейчас начнется», — подумал он.