Этими зловещими символами впечатлились не только мои пленники, но и мои воины, с опаской посматривая на меня и ещё больше боясь мне перечить. Оставив мрачное сооружение за спиной, мы углубились в джунгли вырубая заросли и оставляя за собой широкую тропу, которая, впрочем, должна была зарасти через пару недель, а учитывая время, которое может понадобиться для сбора карательной экспедиции против меня, то и месяц, как минимум.
За это время, все следы тропы должны были исчезнуть полностью, и даже оставленный мною прозрачный намёк и предупреждение мог также исчезнуть под наплывом растений.
Джунгли были такими же, как и прежде. То есть трудно проходимыми, влажными и полными опасностей. Крупные и мелкие хищники, просто убирались с нашей дороги не рискуя схватиться с нами, ну а змеи и ядовитые насекомые не обладали инстинктом самосохранением и поэтому не стеснялись нас кусать и жалить.
В итоге преодолевая джунгли, я потерял двух воинов, что неосторожно подставились под укусы. Они были ранеными, и их внимание было ослаблено, что и привело к подобному, но всё равно было обидно терять людей не на войне. Погиб также один из пленников неожиданно решивший, что он специалист по выживанию в одиночку и попытался от нас сбежать.
И ему это почти удалось, его растерзанные останки мы нашли спустя двое суток и то случайно, когда мои разведчики обшаривали очередные заросли. Леопард, не оставил ему никакого шанса, видно мстил остальным людям, что посмели нарушить его покой и право самого сильного зверя в джунглях.
Дойдя, до знакомого места, я отправил своих людей вперёд, а сам прислонил к губам подаренный мне древний рог, и издал с его помощью длинный, гнусный и пронзительный до жути звук, что взбудоражил окрестные заросли и далеко разнёсся вокруг пробивая густую растительность насквозь.
Я ждал около часа неподвижно сидя скрестив ноги у небольшого костерка, что поддерживал во мне иллюзию цивилизованности происходящего. На этот раз из джунглей появилось сразу трое, во главе со знакомым старейшиной. Они вынырнули из леса совершенно неожиданно, несмотря на то, что я ждал их появления.
Нет, я не смотрел во все глаза и не крутил головой, я ждал, отдавшись своим чувствам осязания пространства вокруг, зрению и обонянию и всё равно не уловил тот момент, когда они материализовались возле меня.
Я использовал свой небогатый лексикон слов их языка, а старейшина использовал свой, недалеко ушедший от моего по запасу слов. Но мы смогли понять друг друга. Я оставил на земле возле костра с десяток железных ножей и два медных котелка, приложив к нему с десяток отличных духовых трубок, что сделал на досуге из подходящих растений.
Они же оставили несколько растений и сделанные из них яды и лекарства в кубышках, которые были, как из высушенных тыкв, так и глиняные, приложив к этому завернутый в широкие листья кусок стекла, который при ближайшем рассмотрении оказался огромным неограненным алмазом редкого и красивого коричневого цвета.
Подняв его на уровень глаз и очистив от налипшей грязи, я был поражён чистотой его структуры и насыщенностью цвета. Завернув его в тряпицу, я спрятал его в кожаный кошель и покинул место встречи уйдя вслед за своими людьми.
Из кустов, за мной по-прежнему следили трое пигмеев, оценивая мою реакцию на алмаз и следя, как за мной, так и за моими людьми, непрерывно ожидая от нас подвоха. Увидя, что наш отряд ушёл, бесследно растворившись в джунглях, они переглянулись покачав с удовлетворением головами, и обменявшись несколькими словами отмечая факт того, что не ошиблись во мне, и им не грозит смерть из-за алчности, или вероломства неожиданного для них союзника, после чего, также растворились в полусумраке джунглей, отправившись к своим людям.
Больше потерь мы не понесли и благополучно вышли из джунглей. Здесь нас встретила саванна, но уже наша, родная. Здесь каждый камешек мне знаком и каждый колосо…, волосок на шкуре диких павианов, что нагло резвились неподалёку, усеяв огромный баобаб. Громко визжа, они вступали между собой в драки, а также совокупления нисколько не стесняясь невольных зрителей. Я, только сплюнул проходя мимо них, остальные, и вовсе не обратили на это никакого внимания.
– Вот блин, мы и дома, – подумал я смотря на этих животных. Но это ещё ничего, животные, что с них взять, а вот когда этим, или чем-то похожим занимаются люди, то это уже… чересчур.
К сожалению, здесь это приходилось наблюдать сплошь и рядом, и никто не стеснялся. Я опять погрустнел. Все эти бесконечные похищения из племени в племя несовершеннолетних девочек, удаление у них же нёбного язычка и молочных зубов.
Все эти дикие обычаи и варварство, очень угнетали меня, я привык использовать женщин по их прямому предназначению, но при этом не угнетая их и даже почти не издеваясь. Подумаешь, расстались не сойдясь характерами (моя версия), и этот козёл поимел меня и бросил (её версия). Но ведь по любви же, а не по принуждению.
Пришлось покричать на своих воинов, что маленько расслабились и устали таскать добычу, которую я перегрузил и на них, боясь, что пленники не выдержат последнего перехода по саванне. Затосковав, я вспомнил Нбенге, которая любила меня, но которую не любил я. Вместе с ней меня ждала дочь, которую я любил, но так, слегонца, не чувствуя прямого родства, а только косвенное.
Но их я не брошу, потому что я хороший, точнее, потому что не хотел быть сволочью, да мне и нетрудно было их защищать и обеспечивать всем необходимым, в том числе и своим статусом. Я мог бы завести сейчас и гарем, но зачем… зачем мне все эти проблемы, забота о фактически чужих мне тётках, слушать их сплетни и тупой вздор, и бесконечные нелогичные разборки друг с другом.
А взамен то что от них? Чёрная любовь и чёрное тело, то тощее, то наоборот толстое. Причём толстое не там, где надо, а там, где мне не надо, а худое, то же не там, и не там. Короче ничего мне не надо, а пыл любви и страсти именуемым напряжением, я сбрасывал в походах с кем считал нужным.
Моя кожа чуть посветлела, и стала не тёмно-коричневой, а как будто бы сильно загорелая, черты лица, по неведомой для меня причине тоже несколько европеизировались и стали более приятными и не такими грубыми, особенно изменились губы, перестав быть похожими на два больших пельменя, а белки глаз стали чисто белыми, без этих кровяных прожилок на жёлтом фоне.
Теперь ночью, я даже пугал ими своих часовых, неожиданно выныривая из травы, особенно когда видел, что они спят на посту. И громко завывая, хватал их за грудки и дико вращая глазами тряс часового, скаля крупные белые зубы.
Но после того, как один из них обоссался от страха, я перестал этим заниматься, а просто ревел медведем. Услышав полувой, полурык, любой любитель поспать на посту, мгновенно просыпался и больше не мог заснуть до утра напряжённо всматриваясь в темноту и ища белые белки глаз. Им везде мерещился я, отчего я за глаза был прозван ночным змеем. Прозвище, впоследствии трансформировалось вчёрного мамбу или просто Мамба.
Ну а днём, я был всегда Великий Вождь Ван, короче ВВВ.
Саванну мы прошли за семь суток и вот впереди показались четырёхугольники полей, а за ними длинная стена живой изгороди с одинокими четырьмя вышками по углам. Всё население моего города вышло встречать меня, радостно крича и разбирая трофеи, что мы притащили с собой. Пленников никто не трогал, зная моё отношение к ним.
Затем, вся толпа стала вокруг запела, и заплясала, тряся задницами и выделывая ногами немыслимые па.
– Да, – думал я, – что вы хорошо умеете, так это танцевать, потом петь, а потом просто ни хрена не делать и подыхать от этого с голоду, но всё равно не делать ровным счётом ничего.
Наконец праздник закончился, всех пленных увели и распределили по хижинам, трофеи прибрали и разошлись отдыхать. Посмотрев на обветшавшие вышки, покосившиеся участки стены, грязь и мусор на улицах, я подумал про себя.
– Ну держись, Наобум, специально никого трахать до завтра не буду, чтобы все досталось только тебе одному… грёбанный ты разгильдяй.
Утро началось бодро для меня и печально, для остававшегося за старшего Наобума. Мои матюки были слышны по всему городу. Я, не сдерживал себя, и орал во всю мощь своей грудной клетки и здоровых лёгких, заодно отрабатывая свой командирский голос.
Надо сказать, что отработал на отлично, по-крайней мере Наобуму хватило с лихвой. Через полчаса, я с удовлетворением наблюдал, как сотни людей бросились убирать мусор и подметать улицы, ремонтировать вышки и заделывать дырки в стене, которые проделали они же сами, чтобы не обходить стену, а ходить где им было удобно, сокращая себе путь, то до реки, то до полей, то до саванны, куда они уходили на охоту или в патрули.
Но всё, я вернулся и пока не наведу порядок и не расширю свой город с громко говорящим названием Баграм, больше не пойду никуда в поход. Я вам сделаю, негодяи, как ни хрена ни делать и балдеть, в отсутствии своего горячо любимого вождя, или наоборот горячо не любимого вождя. Почувствуйте мою любовь, мои неблагодарные поданные. И работа закипела…
Наведя порядок в городе, занялся размещением новых поданных, которых перевёл из разряда пленников в моих полноценных поданных, предоставив им место под хижины и следя за тем, как они их строят. Все ремесленники передали мне свои пожелания и что они хотят увидеть в качестве кузниц и так далее.
Две недели, я занимался этим. А потом снова обратил внимание на свою армию, закалённую в боях местного значения. Всего на полигоне выстроилось пятьсот двадцать воинов и сотня ландмилиции вызванная из Бирао и Бырра, которая состояла из новобранцев.
В строю обычных воинов, которые ходили со мною в походы стояла и новая полусотня, собранная для восполнения потерь, полученных в Дарфурском походе. Выкрикивая свой лозунг: – Потому что мы БАНДА! – я завёл толпу, и они станцевали боевой танец, думая, что это они типа маршируют.
Высоко подкидывая ноги и распевая боевые песни, они подняли пыль на плацу полигона и долго ещё не могли успокоиться, демонстрируя свой боевой пыл, смешанный, с поднятой их ногами пылью красной африканской земли. Особенно усердствовали в этом ландмилиция и молодое пополнение.