— Где, черт возьми, сейчас этот англичанин, подполковник авиации Линдсей? — резко проговорил Ягер.
Вилли Майзель сидел на стуле, придвинув его вплотную к постели полковника, и пил жидкость, которую в госпитале оптимистично называли «кофе». Ягеру постепенно удалось выведать у него, почему он сперва держался так отчужденно. Виноват в этом был Грубер.
Шефа гестапо, до сих пор торчавшего в Вене, буквально свели с ума нескончаемые звонки Мартина Бормана, который то и дело звонил ему из Волчьего Логова. Рейхслейтер мог побеспокоить Грубера в любое время суток, не считаясь ни с чем. Особенно он любил звонить в три часа ночи, так что Грубер уже чувствовал себя одним из своих собственных подследственных, которым намеренно не давали спать в застенках гестапо.
— Он вконец вымотался, — объяснил Майзель. — И когда услышал, что вы хотите повидаться со мной, принялся ругать вас на чем свет стоит. Он испугался, что я передам вам какую-нибудь информацию…
— Почему?
Ягер был заинтригован. Творилось что-то странное. Майзель, человек хитрый и умный, похоже, был рад отлучиться из штаба гестапо. И поговорить с кем-нибудь посторонним…
— По-моему, Борман срывает на Грубере зло и собирается сделать его козлом отпущения…
— Козлом отпущения? Но за что?
— За то, что никто не может поймать Линдсея. Борман просто леденеет от ужаса при мысли, что англичанин может добраться до Лондона. Йодль и Кейтель тоже. Они — каждый в отдельности — звонили Груберу и говорили с ним об одном и том же. Мне это кажется странным.
— А в чем дело? Как, по-вашему? — спросил Ягер.
— Наверное, фюрер хочет снова увидеться с Линдсеем. Очевидно, после Курска. Ходят упорные слухи, что Гитлер отчаянно ищет союза с Черчиллем…
— Вы полагаете, что чем больше людей охотится за Линдсеем, тем больше шансов его обнаружить? — вмешался Шмидт.
Ягер мысленно улыбнулся. В невинном с виду вопросе Шмидта таилась ловушка, и Майзель в нее угодил. Этот вопрос открывал Шмидту и Ягеру зеленую улицу для участия в поисках беглеца.
— Да, я думаю, это так, — согласился Майзель.
— А когда именно и где в последний раз видели Линдсея? — поинтересовался Ягер.
— Да вообще-то нигде… Я имею в виду, с той ночи, когда я говорил с вами из Марибора. Правда, наши люди на Балканах до сих пор передают какие-то сплетни. Якобы блондинка и Линдсей курсируют с партизанским отрядом… возможно, с тем самым, что совершил нападение на поезд, не позволив ему доехать до Загреба. И как ни странно, говорят, майор Гартман, из абвера, жив и тоже находится с ними. Во всяком случае, мы точно знаем, что он был на том поезде…
— Гартман?! — Ягер выпрямился. — Значит, умный мерзавец уцелел? А более подробных описаний блондинки не поступало?
— Ну, только сообщалось, что ей под тридцать, что она очень хороша собой и якобы носит имя Пако. Очевидно, это кличка. Еще, похоже, она пользуется большим уважением партизанского командира. А недавно мы услыхали, что в Югославии приземлилась целая военная миссия союзников; вроде бы они прилетели из Туниса. На Балканах вечно какие-то сюрпризы…
После ухода Вилли Майзеля Ягер какое-то время сидел молча. Зная характер шефа, Шмидт предпочел не лезть к нему с разговорами. Наконец Ягер принял решение. Откинув одеяло, он потянулся к трости, слез с кровати и начал расхаживать из угла в угол.
— Англичане храбро сражались при Дюнкерке. Вы помните, мы никак не могли тогда прорваться, Шмидт? Фюрер прав, надо заключить с ними союз. Зря он позволил этому жирному дебилу Герингу устроить бомбардировку Лондона. Если русские победят, они еще не одно поколение будут угрожать западному миру…
— Да, это трагедия, — согласился Шмидт. — Но что тут поделаешь?
— Линдсей для нас — это путь к спасению, — ответил Ягер. — Мы с вами должны его отыскать. И как можно скорее! Если опоздаем, союзники его увезут. Однако, разузнав, где находится их миссия, мы вполне сможем расстроить их планы. Это наша первая задача!..
Он говорил сам с собой, размышляя вслух, и при этом усилием воли заставил себя выпрямиться и медленно пошел по палате, стараясь как можно дольше обходиться без трости.
— А как именно мы расстроим планы союзников? — спросил Шмидт.
— Я собираюсь позвонить Борману и заручиться поддержкой фюрера. Мы отдадим приказ тамошнему командиру Люфтваффе, и он пошлет все имеющиеся в его распоряжении самолеты туда, где находится миссия союзников. Мы их забросаем бомбами, устроим им такое пекло, что они рванут — только пятки засверкают, и Линдсей не сможет с ними связаться до нашего приезда.
— И все же я не понимаю, почему Линдсей — такая важная персона…
— Меня поражает его ум. Вспомните, как он удрал из Бергхофа в грузовике с грязным бельем, как он не клюнул на приманку в виде «мерседеса», который поджидал его в то утро… Он нас обвел вокруг пальца, хитрый дьявол! Я думаю, за две недели, проведенные в Волчьем Логове, он успел многое разнюхать. И может, даже понял — с помощью Лундт, — кто в Волчьем Логове шпионит в пользу русских. А уж этому мерзавцу, клянусь Господом Богом, я хочу собственноручно всадить пулю в лоб!
— Далеко же вы замахнулись, — задумчиво протянул Шмидт.
— Я всю жизнь далеко замахивался…
Глава 32
Бригадир Фицрой Маклин был, вероятно, одним из самых отважных и выдающихся героев второй мировой войны; полковник Ягер несомненно одобрил бы такую яркую личность. Бригадир появился на Балканах, когда немецкий офицер выздоравливал в мюнхенском госпитале.
Маклин буквально свалился в «Бурлящий Котел»: однажды ночью он прыгнул с парашютом навстречу сигнальным кострам боснийских партизан, вместе с ним спрыгнули и его товарищи. Маклин получил задание, с которым удачно — справился, установить связь с Тито, но уже вскоре по прибытии ощутил беспощадный натиск немцев.
Его обстреливали с воздуха пулеметами. Его бомбили. Группа, к которой он присоединился, вынуждена была непрестанно менять место расположения, часто удирая из-под носа тяжелой мотопехоты. Благодарить за столь вдохновляющую встречу следовало полковника Ягера.
Через час после того как Вилли Майзель покинул госпитальную палату, полковник позвонил в Волчье Логово Мартину Борману. Разговор шел без обиняков.
— Я собираюсь выйти отсюда через несколько недель и хочу отправиться на поиски подполковника авиации Линдсея, — заявил Ягер.
— Прекрасная мысль, полковник, — елейным голоском проговорил Борман. — Я обещаю вам полную и неограниченную поддержку. Возьмите его живым или мертвым, — мурлыкал рейхслейтер, — я пришлю вам бумагу с моей подписью, она даст вам все полномочия.
— Сейчас мне необходимо узнать номер телефона командующего Люфтваффе в Югославии, а вы должны поддержать меня, чтобы я мог отдать ему соответствующие указания.
— Это несложно.
На другом конце провода возникла заминка. Послышались торопливо переговаривающиеся голоса, затем трубку взял сам фюрер.
— Полковник Ягер! Я желаю, чтобы вы по выздоровлении прибыли сюда, хочу собственноручно наградить вас за выдающиеся подвиги в Курской битве. Если бы у моих генералов была хоть половина вашей храбрости и решимости, мы одержали бы победу, от которой содрогнулся бы весь мир! Что касается Линдсея, то он должен быть доставлен живым и невредимым. Исход всей войны может зависеть от того, удастся ли вам выполнить задание, которое я вам поручаю.
— Я приложу все силы, мой фюрер! — сухо ответил Ягер.
Трубка вернулась к Борману, который уже успел найти нужный телефон и пообещал позвонить командующему авиацией в Югославии.
«Хоть свинья, но действует оперативно», — отметил про себя Ягер.
Закончив разговор, полковник повесил трубку и с циничной усмешкой обернулся к Шмидту, присевшему в ожидании новостей на краешек своей койки.
— Нам больше не о чем волноваться. Борман обещал мне полную и неограниченную поддержку.
— Но как это: взять и сдаться союзникам?
— Та же мысль не дает покоя и мне. В Волчьем Логове творится что-то странное. Перед тем как фюрер взял трубку, я слышал споры. Я уверен, что, кроме Бормана, там были Кейтель и Йодль. Почему они так интересуются Линдсеем?
— Вам приходят на ум мысли о русском шпионе?
— Да. — Ягер, опираясь на трость, прошелся по палате, и в его голосе появились веселые, насмешливые интонации. — Есть еще один нюанс, о котором вам, Шмидт, будет небезынтересно услышать. Гитлер хочет от нас… Я цитирую: «Доставить Линдсея целым и невредимым». Кавычки закрываются.
— С Балкан? О Господи!..
— Да уж… Он может не волноваться. Подполковник авиации Линдсей сейчас, скорее всего, гостит у партизан. А может, уже мертв. Я подозреваю, что слухи, пересказанные Майзелем, не так уж и необоснованны. У меня голова раскалывается… Правда, есть одно обнадеживающее обстоятельство…
— Какое?
— Другой слух — о блондинке, пользующейся таким авторитетом в партизанском отряде и удивительно похожей на экс-баронессу Вертер, с которой я когда-то мечтал оказаться в одной постели… — Он грустно улыбнулся. — Правда, вместо этого я благодаря ей оказался на больничной койке…
— Интересно, а где сейчас обретается Густав Гартман?
— Вот это по делу! Если мы найдем Гартмана, то отыщем и Линдсея. Гартмана не так-то просто убить.
В течение трех месяцев они пытались укрыться от бомбежек, скитаясь от одного пристанища к другому. Теперь немец и англичанин сидели бок о бок на обломке скалы, образовавшей естественное сиденье на вершине остроконечного холма. Полуденное солнце сияло на ярко-голубом небе. В нескольких метрах от них виднелась расщелина, служившая им траншеей, если вдруг — откуда ни возьмись — снова появятся самолеты с крестами на крыльях. Немцу воинственность его земляков осточертела почти так же, как и англичанину.
— Интересно, чем это они сейчас занимаются? — задумчиво произнес Гартман.
Внизу партизаны под руководством Хелича перекатывали железными рычагами огромные валуны и выстраивали их цепочкой на краю отвесного обрыва, под которым проходила дорога.