амостоятельно. Договорились?
— Ну, разумеется. А вы куда-то уезжаете?
— Да, я первым же самолетом вылечу в Лидду. Устройте, чтобы меня там встретили на машине и отвезли в Иерусалим. И молите Бога, чтобы мне удалось вынуть эту проклятую занозу — выяснить, где тогда шлялся Стендиш… она меня просто с ума сводит…
После того как Сталин решил, что информация Дятла и Люси заслуживает полного доверия, Красная Армия к началу декабря сорок третьего отвоевала Киев. Русские ценой огромного кровопролития продвигались вперед по всей линии фронта.
Леса, обступавшие со всех сторон Волчье Логово, утопали в снегу. Обледеневшие ветки прогибались. Частенько в глухой чаще раздавался ружейный выстрел. Ба-бах! Но на самом деле это был не выстрел: просто от дерева отламывался сучок.
Низкое небо, похожее на серое море, казалось, набухало от снега и давило на дома. Атмосфера — так же, как и новости, доходившие с фронта, — была удручающей. Только фюрер сохранял оптимизм.
Он расхаживал по своему спартанскому жилищу, располагавшемуся в деревянном доме — фюрер недолюбливал бункер, построенный на случай бомбежки, — и сурово отчитывал Бормана. Гитлер был, как обычно, в темных брюках-га-лифе, мундире с широкими лацканами, застегнутом на три пуговицы; на его груди красовался железный крест — единственное украшение мундира.
— Нужно срочно доставить сюда подполковника авиации Линдсея! Мы должны начать переговоры с Англией. Я гарантирую им сохранение Британской империи, важной — и единственной! — стабилизирующей силы в мире. Если ее уничтожить, наступит хаос. Объединившись с Англией, мы сможем раздавить Советы. Они ведь и для англичан враги. Где же Линдсей? Мой обед остыл…
На столе стояла тарелка с овощной похлебкой, которую накрыли крышкой, чтобы она не остыла. Гитлер ел мало, он вообще был равнодушен к еде. Фюрер питал слабость только К яблочному пирогу и любил им полакомиться в Бергхофе.
— Я боюсь, как бы Линдсей не догадался о том, что имеет дело с двойником фюрера, — осторожно начал Борман. — Я видел досье англичанина. Он был когда-то профессиональным актером. Кое-кто из наших здешних гостей, между прочим, уже поглядывал на вас с удивлением. Например, Риббентроп…
— А Кто из них сказал хоть слово? — обрушился на него Гитлер. — Даже если у них есть какие-нибудь подозрения, разве они отважатся высказать их вслух? Я же краеугольный камень, на котором зиждется весь Третий рейх! Без меня они ничто! И они это прекрасно осознают.
— Но есть еще Ева…
— Ева! — Фюреру стало смешно, однако он по-прежнему делал вид, что сердится. — Мы с Евой чудесно ладим. И нечего на нее заглядываться, а то я вас подвешу за ноги!
— Мой фюрер!.. Я совсем не то имел в виду…
— Еще раз спрашиваю: где Линдсей?
Куби употребил излюбленный прием фюрера: отвлечь разговор от скользкой темы, неожиданно смутив собеседника. Ему рассказала об этом трюке Ева Браун.
— В ближайшее время я жду сигнала от полковника Ягера, который разместил свой штаб в Загребе, — пролепетал Борман. — Он все еще охотится за Линдсеем. Пока что Ягер успешно преследует партизанский отряд, в котором скрывается Линдсей, и англичанам не удается вывезти подполковника авиации с Балкан…
— Ягер — молодец! А ведь это я дал ему задание поймать Линдсея. Помните? Но он должен спешить. Александер уже контролирует юг Италии. Военные миссии союзников вошли в тесный контакт с партизанами. Послушайте, Борман… — Настроение Гитлера внезапно переменилось.
Он стукнул кулаком по столу. Похлебка выплеснулась из тарелки, хотя она была прикрыта крышкой.
— Вот, вы мне весь обед испортили! — взвизгнул фюрер. — Мне нужны результаты! Мне нужен Линдсей!
— Я сейчас же пойду к радистам и свяжусь с полковником Ягером…
— Надеюсь, вы успеете вернуться к тому времени, как я разделаюсь с остатками моего обеда?
— Можно попросить принести еще тарелку…
— Идите, Борман! Ступайте!
По пути в службу связи Борман повстречал Йодля, который как раз зашел в Секретную Зону А, предъявив специальный пропуск, выданный Гиммлером, Йодль мрачно обвел рукой двор.
— Эта толкотня на маленьком пятачке нас доконает…
— А где вы были, мой дорогой друг? — небрежно спросил Борман.
— В лес ходил… прогуляться и подумать….
— Ну, вы, я вижу, не одиноки…
В дверях пропускного пункта показался Кейтель. Он был в шинели, шея, как у Йодля, повязана шарфом, на сапоги налип снег. Держась по своему обыкновению отстраненно, Кейтель в знак приветствия поднял свой жезл и медленно, размеренным шагом пошел к своему домику; причем явно шел не туда, куда собирался, лишь бы не идти вместе с Борманом и Йодлем.
— Кейтель тоже ходил на прогулку, — заметил Йодль.
— Да, и, должно быть, забрел далеко. Вы заметили, какие у него сапоги?
— Значит, ему тоже охота отрешиться от всего этого… А вы, по-моему, чем-то раздосадованы, Борман? — поддразнил рейхслейтера Йодль. — Что, неприятности с фюрером?
Высокий начальник штаба скрестил руки на груди.
— Вам не мешало бы делать зарядку, — с язвительной улыбкой произнес он. — А то это потом аукнется.
— Какие у меня могут быть неприятности с фюрером? Бог с вами! И я, между прочим, уже прогулялся сегодня утром….
— Знаю, я вас видел из окна.
Йодль поглядел вслед толстому коротышке Борману, который торопливо засеменил прочь по заснеженному двору. Передернув плечами, генерал похлопал в ладоши, чтобы согреть озябшие руки.
— Проклятый холуй…
А в лесной чаще радиопередатчик Дятла по-прежнему лежал в тайнике. Утром, передав очередное донесение, руки в перчатках как следует утрамбовали снег, которым предусмотрительно засыпали спрятанную рацию.
— Полковник Ягер только что позвонил по прямому телефону из Загреба…
Забежав в пункт связи, запыхавшийся Борман плюхнулся широкой задницей на стул. Даже не сказав «спасибо», он выхватил у дежурного офицера трубку и кивком указал ему на дверь. Дескать, убирайся, оставь меня одного…
— Борман слушает… Я как раз собирался вам звонить… Фюрер…
— Будьте любезны, выслушайте меня. Я очень спешу…
Глубокий, звучный голос Ягера оборвал рейхслейтера на полуслове. Полковник говорил сейчас с Борманом, словно с солдатами в казарме. Свора бездельников, окопавшихся в ставке, наконец вывела его из терпения. Черт побери, они имеют хоть какое-нибудь представление о том, что творится в мире?
— Я звоню для того, чтобы вы передали фюреру: мы загнали в угол партизанский отряд, в котором скрывается Линдсей. Недавно они в очередной раз ускользнули от нас после кровопролитного сражения, в котором мы понесли колоссальные потери. Теперь я намерен атаковать их с воздуха и высадить парашютный десант. В этом будет элемент неожиданности, которого нам раньше недоставало. Свяжите меня с фюрером, и я доложу ему обстановку.
— Пока что и я вас прекрасно понимаю…
— Пока что… Господи, но я ведь максимально точно описал вам сложившуюся ситуацию! Больше мне нечего добавить.
— А когда начнется операция?
— Мы еще не решили. Все будет зависеть от погодных условий.
— А Линдсей точно находится в этом партизанском отряде?
— Вы меня что, не слушали? Или у вас с памятью плохо? Я же сказал: «Партизанский отряд, в котором скрывается Линдсей».
Ягер окончательно потерял самообладание. Стоявший рядом Шмидт не на шутку переполошился и погрозил ему пальцем. Полковник замахнулся на него трубкой, словно дубиной, но тут же улыбнулся и подмигнул.
— Что вы сказали? — рявкнул он в трубку.
— Когда ждать от вас новостей? — повторил Борман.
— Когда они будут.
Ягер швырнул трубку и подошел к окну; комната располагалась на первом этаже старинного каменного особняка в окрестностях Загреба. Шел негустой снег, белые хлопья тихо кружились в воздухе.
— Что на сей раз предсказывают наши великие метеорологи?
— В ближайшие сутки погода резко улучшится. Завтра будет безоблачный день. Никаких снегопадов не предвидится. Интересно, что метеорологи предсказывают это совершенно определенно, — ответил Шмидт.
— Я вижу, вы их скрутили. Давно бы так! Парашютисты Штернера готовы?
— Да, и люди, и самолеты — все готово. Мы ждем только вашего приказа…
— Что бы я без вас делал, мой дорогой Шмидт?
— Без меня у вас был бы нервный срыв…
Ягер запрокинул голову и расхохотался. Они со Шмидтом не один пуд соли съели: вместе участвовали в великом походе на Францию, вместе хлебнули лиха на Восточном фронте… Полковник вновь посерьезнел.
— Нам предстоят бешеные гонки. Вы отдаете себе в этом отчет?
— Я не совсем вас понимаю, герр полковник…
— Если завтра действительно будет хорошая погода, как обещают, то создадутся идеальные условия не только для нашего десанта, но и для англичан. Их самолет может приземлиться на плато и подхватить Линдсея. Мы уже Бог знает сколько времени слышим об этом самолете. К нам поступили донесения и из штаба Фицроя Маклина, и из других источников. Короче, я решил сам отправиться с парашютистами. Давненько мне не доводилось прыгать с парашютом.
— О Господи, герр полковник! После Курска вас же собирались признать непригодным к действительной военной службе! Помните, что вам сказал тот мюнхенский доктор?
— Что я должен заниматься только тем, что мне по душе. А мне по душе свалиться на Линдсея как снег на голову. Скажите Штернеру, что понадобится еще один парашют.
— Нет, два. Еще в Ландгейме наши с вами пути сошлись.
— Послушайте меня, Шмидт, — серьезно проговорил Ягер. — У меня недоброе предчувствие… А ведь у вас жена, двое ребятишек…
— У вас тоже. Я всегда исполнял все ваши приказания. Не заставляйте меня сейчас вас ослушаться.
— Ладно, черт с вами! Поступайте как знаете! — проворчал Ягер.
Шмидт пошел звонить Штернеру, а Ягер сел за стол и вынул из ящика лист бумаги. Он сочинял письмо жене довольно долго. Полковник терпеть не мог писать письма.
«Дорогая Магда!