Женщина внимательно наблюдала за ним со стороны, и мужчина, почувствовав ее взгляд, повернул к ней голову. «Приятное лицо, — подумала она. — Мягкое, но полное силы». Она обратила внимание на его руки и увидела, что это были руки ремесленника, жилистые и крепкие, не руки писаря. «Может быть, плотник, — предположила она, — или канатчик». Затем снова окинула взглядом его лицо, глаза, фигуру.
Через пару мгновений, не больше, он отвернулся и посмотрел на дверь приемной Пилата. Но за этот короткий промежуток времени она почувствовала, что он как будто просверлил ее взглядом насквозь, вывернул душу наизнанку. И одновременно, совершенно непонятным образом, она ощутила теплоту, принесшую долгожданное утешение. Казалось, что ее душа открылась перед ней самой, обнажилась перед этим незнакомым человеком и перед огромным миром. Весь позор, все поражения, все ничтожные победы, смелость и трусость, правда и ложь, самоуверенность и раскаяние, печали и радости, все сказанное и недосказанное. Он увидел ее и понял. Обнажил и снова прикрыл. И она почувствовала себя бессильной и одновременно полной сил, порицаемой и прощенной. «Разложил на части и снова собрал, — подумала она, оглушенная своим открытием. — Собрал по-новому и лучше. Кто этот человек?»
Дверь открылась, и прокуратор с раздражением произнес:
— Кто и почему мешает мне сейчас? У меня много дел.
— Господин, — обратился к нему центурион, — этого человека привели стражники Кайафы. Говорят, что он провозгласил себя царем евреев и проповедует восстание против Рима.
— Восстание? Царь? Ничего себе. — Послышался звук задвигаемых стульев. Потом из зала вышел Пилат и остановился в нескольких шагах от предполагаемого бунтовщика. Бросив резкий взгляд на Клеопатру, он снова повернулся к центуриону.
— Стражники Кайафы, говоришь? Где они его поймали?
— В саду, ночью. Они сказали, что Кайафа допрашивал его несколько часов.
— Как его зовут?
— Йегошуа.
— Тот самый Йегошуа? Из Галилеи?
Теперь Пилат смотрел на мужчину, а не на центуриона. Клеопатре показалось, что Йегошуа кивнул.
— И что мне с ним делать? — Пилат скрестил руки на груди. Вдруг, осененный какой-то мыслью, он мрачно улыбнулся. — Царь евреев? А… Тогда ведите его во дворец, к Ироду Антипе. Пусть царь разбирается с царем.
При этих словах он повернулся и снова вошел в зал.
Центурион вздохнул.
— Ну хорошо, во дворец, — пробурчал он. — Пойдем, Йегошуа, или как там тебя зовут. Поведем тебя во дворец.
По пути к воротам центурион отдал несколько команд, вероятно касающихся смены караула, потому что двоих человек он забрал с собой в качестве сопровождения. Но Клеопатра их не слушала.
Она все еще сосредоточенно собиралась с мыслями, чтобы отгородиться от внешнего мира, спрятавшись в свою скорлупу. И в то же время ей приходилось бороться с чувством, суть которого она осознавала постепенно, очень медленно, пока не поняла, что это — ужас. Потому что точно так же, как она почувствовала себя понятой этим человеком, ей показалось, что она сумела понять все о нем. Добрый, мягкий, способный любить, очень сильный… Нет. Сильный — это слишком слабо сказано. Мощный. От него исходило своего рода величие, смиренное величие. Потом эта мысль сменилась другой, более важной: «В глазах этого человека бесконечная печаль. И бесконечная решимость. Он хочет умереть и знает, что скоро умрет».
На какой-то момент она растерялась, в страхе и отчаянии прикрыв правой рукой рот. Что-то подобное, только гораздо слабее, гораздо… мельче, она видела несколько лет назад в Канопосе в глазах одного мужчины, который посреди праздничной толпы размахивал мечом направо и налево, выкрикивая имя какого-то бога или богини. Она как будто утонула в его глазах на несколько мгновений, пока они не погасли, пока копья напавших на него воинов не продырявили его тело.
Как только центурион, Йегошуа и оба охранника удалились, в воротах появился вооруженный мужчина и, пройдя через двор, что-то сказал слуге, стоявшему у входа в зал.
— Прокуратор будет очень рад, — пробурчал слуга, открыв мужчине дверь.
Через несколько секунд Клеопатра услышала возмущенный голос Пилата. Пытаясь сдержать ярость и негодование, он с глухим раздражением говорил:
— Этот глупый старик, дерьмо… Где он?
— Перед воротами, господин. Ты же знаешь… — сказал охранник.
— Я знаю, я знаю! — Пилат поднял руки и опустил их, потом вышел во внутренний двор и быстрым шагом направился к воротам. — Я знаю. Отсутствие святости в этом языческом месте осквернит Кайафу. А я, кусок отбросов и представитель императора, должен разговаривать с этой собакой на улице. Я знаю… — Он продолжал еще что-то говорить, но ушел уже далеко, и Клеопатра не услышала больше ни слова.
Она попыталась забыть взгляд того человека. «Нет, — сказала она себе. — Не нужно забывать. Такой взгляд нужно сохранить. Или, быть может, не нужно?»
Она все еще сомневалась, когда из зала вышел Колумелла, осмотрелся и, увидев Клеопатру, приблизился к ней.
— Это продлится еще долго. Все эти перерывы, — сказал он. — Здесь тебе неудобно. Может быть, ты поедешь с частью людей и будешь ждать за городом? Там лошади. Хочешь глоток вина?
Она почувствовала что-то вроде благодарности.
— С удовольствием, господин, — ответила она. — Это лучше, чем сидеть здесь… и на все это смотреть.
Колумелла кивнул.
— Понимаю. Он произвел на тебя впечатление, этот Йегошуа?
— Да, произвел.
— Говорят, он праведник. — Советник потеребил мочку уха. — Не волнуйся, с ним ничего не случится. Пилат вообще не знает, что с ним делать и почему Кайафа его сюда посылает. Я думаю, что царь хочет его отпустить.
Клеопатра вышла с двенадцатью эллинами. Один из мужчин нес кожаную сумку с ее припасами. На улице, за воротами, на расстоянии трех шагов друг от друга стояли Пилат и первосвященник Кайафа. Клеопатра с любопытством разглядывала его, и то, что она увидела, не особенно впечатлило ее: старый мужчина, с седой бородой и пейсами, в длинной черной накидке, с острым, умным и одновременно злым взглядом. А может быть, не злым. Но каким, она не смогла понять.
— Значит, ты выдвигаешь официальное обвинение против этого праведника? — Услышала она голос Пилата.
— Да, выдвигаю. И никакой он не праведник. Он хочет свергнуть порядок, установленный господом. И римлянами. — Первосвященник говорил грубо и озлобленно. От жары, от раздраженности, от неприязни.
— Порядок, установленный богом? Это меня не касается. — Пилат отвечал ему с легкой иронией. — И кроме того, я думаю, ты имеешь в виду порядок вещей, который дает власть тебе и твоим людям, не правда ли? Насчет порядка римлян… Хорошо, я его допрошу. Ведь это моя обязанность, если ты действительно выдвигаешь обвинение.
— Да, я настаиваю.
— У меня сейчас есть более важные дела. И я скажу тебе, что твои требования, вынуждающие меня это сделать, никоим образом не укрепят нашу дружбу.
— То, что ты называешь «нашей дружбой», не является моей главной задачей, — язвительно произнес Кайафа.
По дороге к городским воротам им пришлось протискиваться сквозь плотную толпу людей. Клеопатра была рада этому, потому что в этих условиях почти невозможно было разговаривать и она могла сосредоточиться на своих мыслях.
Кайафа. Какой острый, хитрый взгляд; взгляд человека, осознающего свою власть… Но может быть, все-таки злой? Нет, скорее он выглядел как человек, одержимый демонами.
Она беззвучно рассмеялась. «Того, кто одержим демонами, называют больным, — подумала она. — И пытаются демонов изгнать. Кайафа одержим своим богом. Не исполнен верой в бога, не ведом этой верой, а именно одержим. Можно ли его назвать действительно верующим, его и ему подобных? Или его следует называть одержимым и постараться изгнать этого особенно опасного демона?»
Прошло более трех часов, прежде чем Колумелла с остальными двенадцатью воинами появился возле гостиницы. Он выглядел уставшим и немного подавленным. Даже не присев, он выпил глоток разбавленного вина, съел кусок хлеба и приказал:
— Поехали, ребята, вперед, вперед! Нам нельзя терять времени!
Когда они тронулись в путь, он отдал еще несколько указаний. Клеопатра подождала, пока он разобрался со своими младшими офицерами, а потом подогнала свою лошадь поближе к нему.
— Что так долго держало тебя, господин?
Советник посмотрел на нее искоса и с мрачным выражением на лице произнес:
— Йегошуа. Кто же еще?
— А что произошло?
Колумелла ответил не сразу. Его челюсти двигались так, будто он разжевывал коренными зубами твердое как камень зерно. Наконец, он сказал, не глядя на Клеопатру:
— Сейчас его как раз распинают на кресте. — Потом он протянул руку и схватил ее за плечо. — Не упади с лошади!
У женщины перехватило дыхание. Она была потрясена до глубины души и почувствовала, что ее глаза наполняются слезами.
— Распинают на кресте? Но… вы же говорили, что он праведник!
— Он и есть праведник, но он… глуп. Нет, он не глуп, но он исполняет какую-то миссию. Я не знаю. У меня создалось впечатление, что он хочет умереть.
— Но почему?! — Ее голос сорвался на крик.
Колумелла приложил палец ко рту.
— Не так громко. Кайафа выдвинул обвинение, и Пилат вынужден был начать судебный процесс. Ускоренный процесс, согласно нашему праву. Если бы царь отпустил Йегошуа… Но даже тогда. Ирод Антипа не имеет никакой власти в Иерусалиме.
— Но если Йегошуа праведник и все, что Кайафа против него выдвигает, сплошная бессмыслица…
— Я согласен с тобой. Но для Кайафы и остальных очень важно сохранить свое положение, власть, влияние. А Йегошуа угрожает им, потому что он по-другому излагает их веру. Он хотел, чтобы люди могли жить со своим богом без толкователей святого писания и без первосвященника. В любви, а не в страхе. Мечтатель.
Он замолчал. А Клеопатра, ощущая свою беспомощность, повторила вновь:
— Но если он праведник…