ной силой. Он морщился и ерзал на сиденье, верхнюю часть живота сводило спазмами.
Коул собирался мотануть из Вашингтона сразу же, как только в новостях мелькнуло лицо того человека, но он к тому времени успел прикончить десять бутылок пива и вообще плохо видел в темноте — не то по нервности, не то из-за стигматизма и еще какой-то хреновины, о которой говорил глазник в Костко — дескать, из-за нее он все начинает видеть как в тумане. По ночам фонари и фары машин расплываются у него перед глазами, текут конфетной жижей. Ему бывает трудно следить за дорогой. А рисковать, что его засекут как нарушителя, он не может. Стоит попасть в компьютер — и крышка. Упрячут за решетку, а там явится какой-нибудь хрен с документом таким, что не подкопаешься, — и поминай как звали, сотрут тебя из компьютера, словно и не было такого никогда. Словно и не жил на белом свете.
Андреа Блески спала, задрав голову на подголовник — глаза закрыты, рот открыт. В салоне пахло пивом и ногами. Ее белые шлепки смердели. Кинуть бы их в окошко. Коул крутил настройку, беспрестанно ловя то одну, то другую станцию. И замер, услышав что-то похожее на новости, но это был всего лишь прогноз погоды.
Сказано — дождь, остолоп ты эдакий, так чего так долго трепаться, кому это интересно?
Как он будет следить за «Маринером» в Грейсе? В последний его приезд ни у одного из братьев кабельного не оказалось, и он сомневался, что местная газетенка за это время как-то выправилась — освещала она только матчи местных команд, хотя так ли уж важно, сколько очков принес команде колледжа какой-нибудь Джонни на чемпионате этого захолустья?
Вдали показался оранжевый на синем шар автостанции. Вовремя, ничего не скажешь — спазмы в животе стали совсем уж нестерпимыми. Слава, хрен его, господу и сыну его!
Он свернул на выезд, дождался сигнала светофора и, газанув, махнул через развилку. Похоже, знак автостанции запустил все его внутренние механизмы, как зажженная лампочка запускает выделение слюны у собаки Павлова. В животе так забурлило, что результата ждать, видно, не придется. Он подъехал под навес к колонкам автозаправки и ткнул Блески кулаком в запрокинутое горло:
— Просыпайся!
Она икнула, словно в рот ей залетела муха, села, откашливаясь; от выпитого пива ее, очевидно, мутило.
— Чего тебе? — досадливо сказала она.
Он вытащил из кармана валявшейся на сиденье куртки пачку денег и протянул ей двадцатидолларовую бумажку.
— Залей бак и купи чего-нибудь пожрать. А мне невтерпеж.
Блески огляделась:
— Не хочу я есть в этой забегаловке, Маршалл. Почему бы не потратить немного денег, если у тебя от них карман лопается? Сходили бы в ресторан раз в жизни, что ли. А вообще, как это ты раздобыл такую кучу денег?
— Тебя не касается. А здесь мы просто перекусим. И возьми для меня молока. С животом черт-те что делается.
— Это горничная тебя так напугала, что у тебя кишки дрожат?
Он подпихнул ее к дверце, кинув ей на колени двадцать долларов. Болтать ему было недосуг.
— Делай что велел.
Блески смяла купюру и, распахнув дверцу, сильно ею хлопнула.
— Идиот несчастный!
Следом за ней Коул пересек щебеночно-асфальтовую площадку перед маленьким магазинчиком. Она толкнула стеклянную дверь и отпустила ее за собой, чуть не сбив его с ног, отчего он ткнулся ей в затылок. Вид у служителя был как у подростка в пубертатном периоде — из-под форменной шапочки торчали оранжевые, как шар на дороге, вихры волос. Лицо все в прыщах. Верхнюю губу украшал розоватый пушок усиков.
— Туалет где? — бросил Коул.
— Через заднюю дверь сбоку. — Парень нырнул под прилавок и передал Коулу ключ с привязанной к нему гигантской деревянной биркой. — А то клиенты забывают вернуть, — пояснил он.
Обойдя Блески, Коул схватил с полки газету и бросился назад через стеклянную дверь.
— Она заплатит, — уронил он. — И еще шесть бутылок «Буда» прикупи.
Блески показала ему фигу и оперлась на прилавок, чувствуя, как подступает тошнота. Парень надвинул свою шапку низко на лоб, но даже и так было видно, что он пялится на ее груди, а вернее, соски: обдуваемые кондиционером, они стали проглядывать сквозь футболку. Она легонько хлопнула его по щеке, и он быстро отвел взгляд.
— У какого вы насоса? — спросил он, уставившись теперь на клавиатуру кассового компьютера и занося над ней руку. Его щеки по розовости сравнялись с усами.
— Там других машин что-то не видно.
Парень опять зыркнул на ее соски.
— Насосов три — обычный, безиндикаторный и для высшего сорта. Каким сосать желаете?
— Это смотря кто сосать будет. — Блески перегнулась через прилавок. — Я-то всегда стараюсь сосать высший сорт, но вот беда — мне-то не всегда подобное достается. Так что кто этим заниматься будет — вы или я?
Лицо парня полыхнуло алым, подобно сигналу светофора.
— У нас самообслуживание, — буркнул он, чем немало позабавил Блески.
— Жаль. Лицо у вас такое, что сразу видно — сосете классно. — И вильнув бедром, она достала из кармана и вручила ему двадцать долларов.
— Сколько вам?
Она сунула в рот кончик пальца.
— На полную катушку, — сказала она и заглотала палец по самое основание.
Парень чуть не поперхнулся.
— Я не пробиваю двадцать долларов, подожду, пока заправитесь, — пробормотал он.
Пройдясь между полок, она взяла упаковку с шестью бутылками пива, коробку донатов, пакетик картофельных чипсов, литровую бутыль кока-колы и вывалила все это на прилавок.
— И еще достань-ка мне пачку «Мальборо», — сказала она.
Она пошла к выходу, потом, улыбнувшись какой-то мысли, оглянулась и, сделав шаг назад, приподняла футболку, обнажив груди.
— Хорошо здесь, прохладно… — сказала она, обмахиваясь. — Благодать!
Коул влетел в кабинку. Он не стал возиться с целлофановыми обертками для стульчака, а поспешил спустить штаны, пока не поздно. Он сел и стал листать газету, приговаривая:
— Бред собачий… бред собачий.
Он так и не выяснил, выиграл «Маринер» или проиграл. Увидев мелькнувшее на экране лицо того блондина, он слишком разнервничался и мог только одно — кружить по комнате. Лишь после дополнительных четырех бутылок он смог взять себя в руки. Он, Коул, конечно, в университетах не обучался, разве что школу кончил, и, однако, парень этот с самого начала ему не понравился. Очень ему не по вкусу все это пришлось, боязно было до чертиков — нюх у него на такие вещи, чуял он неладное. Но Кинг-то его и слушать не хотел. Заявил, что Коул — дерьмо, а он мозг всей операции и отвечает за все. И что теперь? Кто оказался дерьмом, если не Ларри? Да он с самого начала все портил. Невезучий он был, невезучий, и все тут. За что ни брался, все шло наперекосяк. Язык подвешен, а посмотреть — так простой неудачник. Ну вот и шлепнули сукиного сына, а он, Коул, пока жив-здоров. Кинг отправится в яму в сырой земле, в то время как Коул отправится домой. Так кто же, спрашивается, мозг операции, а, Ларри? А кто теперь неудачник?
— Кретин! — громко сказал Коул.
Кинг отказывался признать, что их просто подставили. Обштопали, как мальчишек. А Коул это знал. Он говорил это Кингу. Говорил, что их подставят. Того парня не будет дома. Как же! Вранье собачье! Когда Коул услышал, что входная дверь открывается, он был в спальне — у него из рук вывалилось то, что он должен был там добыть. Он еще надеялся, что парень поднимется на второй этаж. Но нет, не поднялся. Прошел по коридору, мимо спальни, где за дверью притаился Коул, прямиком в комнату к Ларри — ту, где на них со стен глазели маски. Коул хотел лишь ударить парня по голове, оглушить из-за спины, но парня, черт его дери, угораздило обернуться и уставиться прямо на Коула. Мать его… Он глядел прямо ему в глаза, как будто запоминая его черты. Коулу ничего не оставалось, как пришить его, а теперь он был уверен, что тот, кто их нанял, именно этого и хотел. Он хотел убить Джеймса Хилла, кем бы там тот ни был. Он знал, что тот вечером явится домой и застукает Кинга и Коула с поличным, и знал он также и о том, что у них у каждого уже по две судимости было и достаточно еще одной, чтобы им схлопотать пожизненное.
Сейчас единственный для Коула шанс — это убраться куда подальше, в место, где знают его и его семью и предупредят, если тот тип явится расспрашивать о нем. А пока суд да дело, надо будет попросить папашу устроить его на фосфатный комбинат в Сода-Спрингс. А по уик-эндам он станет гонять на велосипеде; гонки по пересеченной местности — вот для чего он был рожден. Если полиция все же доберется до него, он свалит всю вину на Кинга, скажет, что сам он никого не грабил и знать не знает ни о каком убийстве. Скажет, что Кинг бахвалился разок о грабеже и говорил, что убил там кого-то, — видать, про этот случай рассказывал. Ладно, это после. Не полиция сейчас его главная забота. Главная его забота — этот тип, черт из преисподней.
Он отыскал спортивную страничку и, уронив другие газетные листы на пол, пробежался по заголовкам. «Маринеры» проиграли «эйнджелсам». Отстали на четыре очка. «Мать твою», — опять ругнулся он. Плохо дело.
Блески качала в свою «нову» бензин с безиндикаторного насоса, следя за цифрами счетчика, мелькавшими быстрее, чем в игорном автомате какого-нибудь из излюбленных ею казино. Она знала, что на бак ее машины бензина пойдет больше, чем на пятнадцать долларов, особенно если учесть, как взвинтили эти арабы цены на бензин на летний период — это уж у них как водится. А еда за стойкой потянет больше, чем на пять долларов. Да что там еда — за одно пиво надо будет заплатить не меньше пяти долларов. Этому болвану Коулу придется отстегнуть еще. Ничего, выдержит. Она видела, какую толстенную пачку долларов сунул он в карман куртки. Коул держит ее за дурочку, думает, что толк от нее лишь в постели, а во всем прочем она ни бе ни ме. А она умнее, чем ему кажется. У нее много таких Маршаллов Коулов перебывало, и с каждого она тянула дай бог. И при этом она не прочь иной раз потрахаться хорошенько, а в этом плане Коул представляет кой-какой интерес, а уж когда он при деньгах — интерес возрастает.