в прокуратуре не сделали его иным, знал только Турецкий. И частенько брал эту часть работы, если дело вел Померанцев, на себя…
Именно по этой причине многие коллеги Валерия считали его любимчиком Саши и, грешным делом, завидовали, не желая видеть того, что по служебной лестнице он двигается вовсе не потому, что этому способствует его шеф, а благодаря собственному высококлассному профессионализму.
— Спасибо, Александр Борисович, — немного виновато произнес Померанцев и отвел глаза, перехватив любознательный взгляд капитана Романовой.
— Я пойду? — поинтересовалась Галочка. — Мне бы хотелось побывать у директора театра сегодня, потому что завтра в спектакле занята Крутицкая и, наверное, пока мне все еще не стоит с ней сталкиваться в качестве оперативника?
— Ни в коем случае! — подтвердил Турецкий. — Твое журналистское амплуа еще может нам пригодиться. Эта дамочка лжет так же легко, как дышит… Заодно пообщаешься с той ее новой подружкой, Анастасией Кудриной. Сними с нее показания официально, под протокол, ладненько?
— Конечно, Александр Борисович! Я, собственно, и сама собиралась с ней поговорить! Так я пойду?
— Давай, счастливо тебе.
Валерий, дождавшись, когда Романова покинет кабинет, неуверенно глянул на своего шефа, вздохнул, поерзал и, наконец, решился.
— Если вы не против, — пробормотал он, — к вдове можно вдвоем съездить…
Саша внимательно посмотрел Померанцеву в глаза, прежде чем ответить, потом неожиданно тепло улыбнулся:
— Только не вздумай закомплексовать. Знаешь, поначалу очень многие тяжело контактируют с близкими людьми убитых… Да что там многие — почти все! Потом… Словом, с годами у большинства это проходит…
Валерий невесело кивнул.
— Ну, так вот… Можешь считать меня садистом, но мне почему-то не хочется, чтобы у тебя это прошло… Совсем не хочется!
Семейные тайны
Трудовой день Турецкого, как обычно, выдался длинным и насыщенным не самыми, мягко говоря, положительными эмоциями, на фоне которых собеседование с Крутицкой постепенно утратило свою остроту. Подумав об этом, Александр Борисович в очередной раз похвалил себя за неизменное правило — наиболее неприятные дела назначать всегда на утро: еще будучи юным студентом юрфака, он понял, насколько бессмысленно оттягивать неизбежные в жизни каждого человека испытания, и в этой связи, к великой радости своих сокурсников, все экзамены всегда шел сдавать в числе первых смельчаков. Независимо от степени готовности.
Ну а какой смысл, спрашивается, тянуть с роковым свиданием с экзаменатором, если оно все равно рано или поздно состоится? И если рано, а значит, нервотрепка так или иначе завершится быстро? Коли уж суждено сдать — так сдашь, а не суждено сделать это с первого захода — совсем ни к чему упомянутую нервотрепку растягивать во времени!
Бог весть, почему именно в этот вечер припомнились Саше далекие студенческие годы в тот момент, когда он наконец покидал в десятом часу вечера здание Генпрокуратуры. За его порогом Турецкого поджидал и настоящий зимний мороз и его темно-синий четыреста шестой «пежо», одиноко темневший на служебной стоянке. Даже непосредственный начальник и старый друг Турецкого Костя Меркулов, разговор с которым не добавил ему сегодня хорошего настроения, уже с час, как отбыл домой, в семейные объятия заботливой супруги. А вот он, вполне традиционно, покидает родную Генпрокуратуру опять позже всех, если не считать дежурной бригады…
Было, впрочем, и в этом свое преимущество: благодаря позднему часу и морозу знаменитые московские пробки давным-давно рассосались, и ему удалось добраться по полупустым улицам до дома всего за двадцать семь минут, даже не слишком превышая скорость. Да еще и припарковаться вполне по-семейному — рядом со стареньким «дэу» собственной жены… Судя по полностью заиндевевшим стеклам ее машины, Ирина Генриховна давно уже была дома. И Александр Борисович немедленно заключил сам с собой пари: скажет или не скажет сегодня Ириша какую-нибудь гадость по поводу его позднего, хоть и не слишком, возвращения в родной дом?..
Ириша, разумеется, сказала.
— Надо же! — произнесла она, высовываясь в прихожую на звук хлопнувшей двери. — Еще и полуночи нет, а наше Солнышко уже в лоне семьи… Привет, дорогой, рада тебя видеть! Главное — ужин еще не совсем остыл!
— Ирка, перестань. — Он посмотрел на жену как можно жалобнее. — И без тебя — не день, а сплошной кошмар… Чем быстрее ты меня накормишь, тем быстрее он наконец кончится!
— Бедненький… — без особой жалости в голосе произнесла Ирина, покосившись на прозрачную синюю папку-уголок в руках мужа. — Судя по всему, после ужина ты этот «кошмарный день» намерен продолжить!
— Совсем ненадолго, — виновато пробормотал Саша. — Всего минут на пять в комп загляну, а документы утром просмотрю… Мне по одному проклятому дельцу надо ехать к жене убитого… Да я тебе, по-моему, рассказывал, помнишь?.. Насчет подстав…
— Конечно, помню! — Ирина Генриховна мгновенно поменяла свой слегка ироничный тон на вполне серьезный и заинтересованный. — Между прочим, собиралась тебя спросить, как идет дело…
— «Как», «как»… Ка€ком кверху, прошу прощения!.. — Саша хмуро посмотрел на жену и направился в ванную. Пока он плескался под краном, как обычно, долго отфыркиваясь и умываясь так тщательно, словно намеревался смыть с себя всю сегодняшнюю усталость, Ирина успела не только накрыть ужин, но и налить себе чай: это тоже было у них чем-то вроде традиции — в случае если Саша являлся с работы раньше, чем жена укладывалась спать. К сожалению, в последнее время такие условные супружеские «посиделки» случались у них все реже и реже…
Ирина с грустью взглянула на Сашу, несколько оживившегося после умывания, и подумала, что и сегодня вряд ли стоит затевать с ним серьезный разговор… Возможно, и вовсе есть смысл подождать до лета, когда она…
— Да, так вот, — прервал ее размышления муж, усаживаясь за стол и плотоядно глядя на тарелку с горячими котлетами и жареной картошкой. — Единственная отрада в этом деле — то, что у нас появилась такая подозреваемая — пальчики оближешь!..
— Неужели все-таки та самая бывшая супруга, о которой ты упоминал? — прищурилась Ирина.
— Надо же, помнишь… — Он ласково посмотрел на жену. У него самого такого внимания к Иришкиным рабочим делам давно уже не было, слишком далека оказалась ее любимая музыка от его профессии…
— Конечно, помню!.. Так что же, неужели она? — В голосе Ирины Генриховны прозвучали нотки сомнения.
— Тьфу-тъфу-тьфу, чтоб не сглазить, — пробормотал уже активно жующий Саша, — но пока все, что удалось нарыть моим ребятам, ведет к этой актрисуле. Между прочим, знатной лгунье… Я сегодня с ней пообщался! Ну и мерзкая, доложу тебе, бабенка!..
— Я смотрю, ты просто жаждешь, чтобы именно она оказалась вашим клиентом. — Ирина осуждающе покачала головой. — Что-то прежде я не замечала в тебе, дорогой, такой… тенденциозности!
— Какая еще тенденциозность? — Турецкий нахмурился и, проглотив очередной кусок котлеты, сердито сверкнул на жену глазами. — Не думаешь ли ты, что я отнесся к этой дамочке предвзято?! Ну, Ирка, ты даешь… Не сказал бы, да скажу: обидеть Сан Борисыча всякий горазд! Но от тебя точно не ожидал… Непонятно разве, что последнее, чего нам всем хочется, а главное надо, так это лезть в рабочие делишки убитого?! Тем не менее именно этим мы сейчас и заняты. Яковлев уже два дня как сидит в командировке, при этом молчит наглухо…
— Я тебя, Саня, и не думала обвинять в предвзятости, — улыбнулась Ирина, — не понимаю, с чего ты так раскипятился? Просто, в отличие от тебя, я смотрю на ситуацию со стороны, точнее, смотрю на нее как на схему, понимаешь?
— Тоже мне структуралистка… — проворчал он. — Нет, не понимаю!
— Просто не хочешь понять, а зря! Потому что есть схемы правдоподобные, а есть — решительно неправдоподобные, и к ним как раз, с моей точки зрения, относится то, чему ты так явно рад! Сам подумай: бывшая жена убивает мужа спустя семь лет после развода! С какого такого перепуга, спрашивается?!
— Надо же, ты даже время их развода помнишь… — пробормотал Турецкий. — А я что говорил тебе об этом, и то не помню… И вообще, жалею уже, что рассказал тебе об этом деле, между прочим, нарушив служебную тайну!
— Ты ее, дорогой, уже столько лет подряд нарушаешь со мной, причем вполне безнаказанно, что и говорить-то об этом вряд ли стоит, — улыбнулась Ирина.
— Ирка, где-то ты права, — тоже улыбнулся он, отодвигая от себя опустевшую тарелку. — Но все дело в самой этой бабе. Ее надо видеть и слышать! Я с ней говорил не более сорока минут, а того вранья, которое успел услышать, хватило бы на парочку трехчасовых допросов профессионального преступника! Добавь к этому, что бабенка, по мнению людей, которым можно доверять и показания которых вполне поддаются проверке, мстительная и агрессивная, а также на редкость злопамятная.
— Ну, не знаю… — засомневалась Ирина. — Конечно, я ее не видела и показаний ее не читала.
— И не прочтешь! — заверил ее Саша, поднимаясь из-за стола. — Вот тут у нас с тобой, как всегда, начинается табу.
— А жаль… — вздохнула она.
— Поверь, жалеть правда не о чем… Компьютер наш свободен, или Нинка в Интернете?.. Кстати, где она, почему я ее не вижу и даже не слышу?
— Ох, Шура-Шурик… — Ирина Генриховна вздохнула и покачала головой. — Ты дома уже больше часа, а только что заметил отсутствие своей единственной дочери… Свободен компьютер, свободен! Поскольку Ника сегодня ночует у Верочки, в соседнем подъезде…
— Верочка у нас кто? — виновато переспросил Саша.
— Верочка у нас лучшая подружка, которая боится ночевать одна, когда мама работает в третью смену, — сухо ответствовала Ирина. — Обычно там бабушка есть, но сегодня бабушка отсутствует, у ее второй дочери внук заболел, а бабулька — детский врач на пенсии… Тебя что-нибудь еще интересует про девочку, с которой наша дочь, к слову сказать, дружит со второго класса?