Фра Филиппо Липпи, в простом одеянии монаха-кармелита… Его лицо обращено к зрителям, но глаза… Взглядом он прикован навсегда к Богородице-Липпине.
Пристально вглядываюсь в положение его рук на фреске: ибо чувствую, вот-вот найду ответ на очередную загадку великого Липпи. Указательный палец левой руки Фра Филиппо задает направление для поиска. Палец указывает на кисть другой руки монаха. Вижу, что мизинец и указательный палец его правой руки ориентированы к земле, большой палец спрятан, средний и безымянный пальцы, поддерживая накидку, загнуты к ладони. Этот жест известен многим и означает он: Наша жизнь завершилась, желаю удачи вам!
Фра Филиппо Липпи словно пророк предвидел и свой скорый уход, и близкую смерть Липпины, а потому оставил напутствие каждому, кто посещал Дуомо Сполето: La nostra vita è finita. Buona fortuna, buona fortuna a voi…[28] Эта фреска – его последнее послание нам, потомкам, и последнее свидетельство для милой сердцу Лукреции: в Сполето, где было так много всевозможных радостей жизни, он, Филиппо, жил как монах – аскетично, праведно, в трудах, с обязательной утренней и вечерней молитвой.
Он умер здесь же, в Сполето, внезапно, в одну минуту: как-то вдруг сердце сильно споткнулось, но поднял ось-таки, постояло чуть, затем сделало несколько неуверенных шагов, но лишь для того, чтобы сорваться в ущелье там, где парит Понте делле Торри[29]. Стоял ласковый октябрь – сухой, тёплый, солнечный. Неистово пели цикады, в отдалении им вторил страстный мужской голос, пожелавший разделить с миром богатство своей любви. Гордость Филиппо – его сын, продолжатель дела и наследия, видел кончину своего отца. Так надо было, пусть Лукреция знает, что даже в смертный час её муж пребывает в великом союзе с его несравненной Липпиной. Не беда, что фрески собора еще не закончены: Богородица на каждой из них уже прописана абсолютно, об остальном Филиппино сможет позаботиться в полной мере.
В новый день Фра Филиппо Липпи был погребен в южном крыле трансепта[30] собора Успения Девы Марии. Его последние работы и Липпина рядом, так можно ли желать лучшего места? Земная жизнь монаха-художника завершилась намного лучше и значимее, чем началась когда-то. Да, он, Филиппо, был из года в год несказанно удачлив: надо признать, кому еще везло так, как ему? Ведь ни один завистливый взгляд не смог умалить творений его. Каждый знает, что всякий плохой глаз молнии подобен, но и молнии те, даже если и ударяли по нему, то едва задевая, ничего не разрушив необратимо.
В общем, жизнь состоялась на зависть многим, и если время её истекло, надо принять то без печали!
Двенадцатилетний сын Филиппино и фра Диаманте продолжили работу над фресками собора, довершив замыслы начинателя. Спустя два с половиной месяца 23 декабря 1469 года великий труд Фра Филиппо Липпи предстал пред глазами жителей Сполето. Однако еще два месяца мальчик и монах ждали оговоренное вознаграждение. Вся работа была оценена в 511 дукатов, из которых 137 предназначались безвестному фра Диаманте и 48 дукатов Филиппино Липпи – новому светилу флорентийской школы живописи.
Знаменитый художник много раз просил фра Диаманте позаботиться о Филиппино как о собственном сыне, если судьба призовет Фра Липпи на тот свет, прежде чем мальчик вырастет. Монах обещал, но без энтузиазма приступил к выполнению взятых на себя обязательств, и вскоре Филиппино вынужден был оставить негостеприимный кров. Он вернулся в дом матери почти без денег.
Красота не тускнеет и не вянет, пока она купается в любви. Цветение Лукреции длилось всю её жизнь, и увядать она стала стремительно лишь потому, что умер её Бог – драгоценнейший Филиппо.
Останки художника намеревались перевезти во Флоренцию в прославленный собор итальянского кватроченто Санта Мария дель Фьоре, но умбрийский город Сполето воспротивился тому, пожелав оставить всё так, как сложилось по судьбе. Новый властитель Флоренции Лоренцо де Медичи Великолепный, проявив такт, согласился с доводами горожан, но поступил в соответствии с флорентийской традицией чествования великих, выделив сто дукатов на мраморную гробницу для Фра Липпи. Он также заказал Анджело Полициано эпитафию на латыни к ней:
CONDITUS HIC EGO SUM PICTURE FAMA PHILIPPUS
NULLI IGNOTA MEE GRATIA MIA MANUS
ARTIFICIS POTUI DIGITIS ANIMARE COLORES
SPERATAQUE ANIMOS FALLERE VOCE DIU
IPSA MEISSTUPUIT NATURA EXPRESSA FIGURIS
MEQUE SUIS FASSA EST ARTIBUS ESSE PAREM
MARMOREO TUMULO MEDICES LAURENTIUS HIC ME
CONDIDIT ANTE HUMILI PULVERE TECTUS ERAM
В марте 1914 года текст эпитафии Полициано в переводе поэта Александра Блока завершил блоковский цикл итальянских стихов:
ЗДЕСЬ Я ПОКОЮСЬ, ФИЛИПП, ЖИВОПИСЕЦ НАВЕКИ БЕССМЕРТНЫЙ,
ДИВНАЯ ПРЕЛЕСТЬ МОЕЙ КИСТИ – У ВСЕХ НА УСТАХ.
ДУШУ УМЕЛ Я ВДОХНУТЬ ИСКУСНЫМИ ПАЛЬЦАМИ В КРАСКИ,
НАБОЖНЫХ ДУШИ УМЕЛ – ГОЛОСОМ БОГА СМУТИТЬ.
ДАЖЕ ПРИРОДА САМА, НА МОИ ЗАГЛЯДЕВШИСЬ СОЗДАНЬЯ,
ПРИНУЖДЕНА МЕНЯ ЗВАТЬ МАСТЕРОМ РАВНЫМ СЕБЕ.
В МРАМОРНОМ ЭТОМ ГРОБУ МЕНЯ УПОКОИЛ ЛАВРЕНТИЙ
МЕДИЧИ, ПРЕЖДЕ ЧЕМ Я В НИЗМЕННЫЙ ПРАХ ОБРАЩУСЬ.
Место упокоения Фра Филиппо Липпи. Эскиз мраморной гробницы выполнен сыном художника Филиппино Липпи, он же контролировал весь процесс работы с мрамором.
Кафедральный Собор Успения Девы Марии (итал. La Cattedrale di Santa Maria Assunta), Сполето, Италия.
Эскиз гробницы отца выполнил Филиппино Липпи, он же контролировал весь процесс работы с мрамором.
– Мне не забыть ту ночь, – вспоминает Лукреция. Привиделся мне сон дивный. Филиппо и я, взявшись за руки, шли по тропе. Не так долго шли, но мы видели горы и обрывы, цветы и деревья. Солнце светило над нами и птицы пели. Тепло было, радостно. Петляла тропа, но, в конце концов, вывела нас к морю. В море том солнце купалось, а пред водой расстилался песок белый. Нас отделяла от той благодати лишь невысокая каменная стена. Филиппо говорит мне: Подержи-ка, Липпина! И протягивает тяжелую шкатулку. Как он нёс её, я даже не заметила. Я взяла шкатулку ту в руки, а он проворно на стену запрыгнул и скрылся по ту её сторону, где песок и море. И вот уж вижу, как гуляет мой donnaiolo[31] с девушками, и каждая краше другой, и все они в белых нарядах. Сильно испугалась я, что уведут его от меня. Кричу: Филиппо, дорогой, подожди меня, иду к тебе уже…
– Я мечтал купить для семьи новый дом в Прато. Мечтал на старости много, как ребенок, – говорит нам Фра Филиппо. – Однако нам пора, девочки…
– До встречи! – улыбается Лукреция. – Если располагаете временем, послушайте, что расскажет наш Филиппино, вероятно, мы что-то забыли упомянуть.
Мария, сын художника и я видим, как Липпи старший взял за руку свою ненаглядную Липпину. Они оба спокойны и ни о чем не сожалеют. Жизнь сложилась из дней, в которых и мыслей не было о славе, о признании. Кто ж знал, что о них будут говорить потом несколько веков? Богородица, может быть? Будь это известно им наверное, что-то бы сложилось не так как вышло.
Они неспешно удаляются от нас по улице Святой Маргариты в сторону Рыночной площади, и вскоре белая дымка, более легкая, чем туман, стирает с наших глаз их силуэты.
Филиппино Липпи
Каждому из нас кажется, что нечто значительное, чему мы были свидетелями, необратимо ушло, а сожаление о быстротечности времени осталось.
– Повторю, они любили друг друга всегда, мой отец Филиппо и моя мать Лукреция. Не всё было гладко, да и про отца много сплетничали как придворные Медичи, так и простые горожане, но художник он был от Бога, и мама нашла в нём свою судьбу, – Филиппо обдумывает каждое слово. – Без отца её жизнь теряла всякий смысл, и ушла она за ним стремительно, точно не хотела оставлять его даже на малое время без своей заботы. Она вдохновляла его и меня, и Сандро Боттичелли. Сандро, когда поступил в ученики к отцу, первое, что нарисовал, – свою копию отцовской «Липпины», – это помню очень хорошо. Когда я вернулся домой из Сполето, бросилось в глаза – мама потеряла интерес к жизни и таяла, как свеча. Она будто не слышала нас, лишь улыбалась грустно и виновато. Она не плакала, но с каждым новым днём отдалялась от нас дальше и дальше.
Мы молчим. Она еще пред нашими глазами – статная, красивая, нарядная – Лукреция Бути. Первой нарушила тишину Мария Липпи.
– А что если сейчас мы пройдём в Дуомо? Филиппино бывал там в детстве и видел, как шла роспись Старшей капеллы!
– Я не только видел, но и принимал участие в создании фрески с Саломеей, – у Филиппино вновь вспыхивает интерес к беседе. – Отец доверил мне закрашивать квадраты пола, и я старался очень.
Филиппино Липпи. «Автопортрет» на фреске «Диспут с Симоном Волхвом и распятие Петра», 1481–1483 гг.
Капелла Бранкаччи (итал. Cappella Brancacci) в церкви Санта Мария дель Кармине (итал. Santa Maria del Carmine), Флоренция, Италия.
Тёмные квадраты и белые прямоугольники. Их было много. Я красил, но часто прерывался, чтобы посмотреть, как элегантно танцует на фреске моя мама. Потом стал работать над квадратами красными.
Филиппино вновь умолкает, вероятно, он мысленно перелистывает страницы жизни своей. Мы не торопим его. Путь к кафедральному собору короток и мы преодолеваем его минут за пять. Сквозь боковой вход попадаем внутрь и поднимаемся по ступеням к знаменитой капелле.
– Отец стал первым моим наставником. Я взял в руки кисть рано, мне было тогда, как он вспоминал, два года, а в три я уже ему помогал. – Филиппино сосредоточенно разглядывает фреску. – Может, я не совсем ему помогал, но и не мешал работать. Уже тогда рисование целиком захватило меня. Отец наблюдал, с каким усердием я занимался квадратами и довольно посмеивался. Для меня были сделаны специальные мостки. Вскоре отец уже давал мне советы, а потом стал подсказывать, что я должен делать и как. В Сполето, в кафедральном соборе, я работал на равных со взрослыми.