– В этой фреске много находок. Прежде всего, раскадровка по времени и по действию. Саломея танцует, Саломея принимает голову Крестителя на блюдо, Саломея подносит голову Иоанна матери. – Я рассматриваю фреску то приближаясь к ней, то отдаляясь. – И вот что поражает, Саломея подносит голову матери, но смотрит не на мать, её взгляд обращен к кому-то незримому. Филиппино, ты знаешь, на кого смотрит Саломея? Если это… не семейная тайна!
Он смеется.
– На Ирода! Фреска ведь называется «Пир Ирода»!
– Но где ж он? – Мария заинтригована, как и я.
– Близко! В этой работе отца присутствует эффект пространства! Я говорю не о пейзаже в арочных проёмах. Думаю, Фра Липпи был первым, кто осмелился каждого, кто находится в Капелле… сделать гостем… пира царя Ирода.
– Почти кино! Он предвидел эпоху кинематографа! – Я поражена открытием, и, резко повернувшись от фрески с Саломеей к боковой стене, встречаюсь взглядом с Фра Липпи.
Он – это царь Ирод, в восторге упавший на колени пред чудом, завороженный танцем Саломеи, готовый воскликнуть: Miracolo[32]! Его лицо в благоговении пред ней, руки раскинуты по сторонам. Он смотрит на танцующую Саломею, а видит девушку, подносящую жертвенную голову. Таков он – Ирод – царь в дорогих одеждах, преклонившийся пред происходящим. Таков и Фра Филиппо Липпи, способный восторгаться, наслаждаться, боготворить.
– Мама Лукреция прекрасно танцевала и пела, она аккомпанировала себе на лютне и она знала латынь, – даёт пояснения Филиппино. – Отец часто просил её потанцевать для него. Я думаю, она действительно вдохновляла отца на творческие подвиги!
Мы вышли на соборную площадь. Стемнело, высоко над площадью парила полная луна, прикрытая тончайшей завесой влаги. Оттого края её выглядели размытыми. Свежо было до озноба. Неужели и это эффект прошлого? Стараюсь изо всех сил удержать в памяти подробности нашей встречи.
Мы уселись на ступени храма. Уходить не хотелось. Пьяцца дель Дуомо в мягком лунном свете походила на декорацию мистического спектакля.
– Мама передала мне кисти отца. Она сохранила их все, даже самые старые. Я дорожил ими и брал для работы лишь над самыми ответственными местами.
– Расскажи нам о твоей жизни в Сполето без отца, – просит художника Мария Липпи.
– Отец недели за две до кончины попросил фра Диаманте завершить моё обучение. После похорон мы решили закончить соборную роспись. Когда нам выплатили деньги, фра Диаманте оставил себе и долю отца. Он сказал, что намерен потратить их на моё обучение. В первых числах марта я вернулся домой, в Прато. Мама Лукреция ждала меня: она хотела знать всё о нашей жизни вдали от дома. Я припоминал для неё даже мелочи. Ей было нужно знать даже то, что незадолго до кончины отец купил себе чулки. Мы жили в арендованном доме с небольшим огородом. Отец в Сполето дважды сильно болел, но ему хватило воли преодолеть немощь: он очень хотел купить для нас новый просторный дом в Прато. Хочу сказать, со временем я смогу исполнить его мечту: новый наш дом будет примыкать к старому отцовскому. И сестра, и тетушка Спинетта обрадуются такому соседству.
Я вернулся к фра Диаманте, но зря. Желание обучать меня у него уже иссякло. Вскоре я увидел, что он нашел трёмстам отцовским дукатам иное применение. Я высказал всё моё негодование, монах рассердился и, назвав меня неблагодарным, попросил покинуть его дом. Случилось это, в общем-то, для пользы моей. Вскоре меня поддержал ученик и почитатель таланта отца Сандро Боттичелли. К тому времени он уже имел во Флоренции свою мастерскую и мог официально взять в обучение помощника. Для меня годы с Сандро были годами первой любви.
– Своё детство ты мог бы назвать трудным? – Мой вопрос заставил его на мгновение задуматься.
– Нет, конечно, нет. Детство отца было трудным. Я рано потерял родителей, но годы с ними были для меня оазисом любви. В нашем доме жила любовь как хозяйка, не как гостья. Я много раз буду возвращаться мыслями в то состояние радости, умиротворения, гармонии. Лишь в тридцать лет я смогу осмыслить и выразить свои ощущения любви в живописи, создав «Аллегорию Любви». Она будет посвящена, конечно же, моим родителям. Мне виделось, что прекрасные души их даже там, в раю, с любовью навеки, а хранит ту любовь мифический единорог.
Филиппино Липпи. «Аллегория Любви», Лондон, частная коллекция (итал. Г Allegoria delVAmore (Londra, collezione privata).
Работа не демонстрировалась с 1949 года. Картина иллюстрирует магическую силу единорога, очищающего любовь символичной пары оленей – самца и самки.
Я знал с детских лет историю о любви и верности, её рассказал мне отец. Когда Бог еще в раю попросил Адама придумать названия самым разным животным, тот первым нарек единорога. Когда изгнанные из рая Адам и Ева пошли неведомо куда в поиске нового пристанища, верный им единорог предпочел оставить Эдем и уйти с ними в неизвестность. Всю земную жизнь Адам, Ева и единорог жили рядом. А когда наших прародителей не стало, единорог вернулся в рай по следам их вознесшихся душ.
– Филиппино, возможно тебя заинтересует это, в 2008 году в Тоскане был-таки обнаружен десятимесячный самец косули с одним ровным рогом, растущим посреди лба. В наше время он живет в природоохранном центре Прато, – поясняю я своё отступление к современности, подметив удовлетворенно, что слова мои нравятся и Филиппино, и Марии Липпи.
– Хороший знак для Тосканы, – Мария улыбается. – Вместе с моим сыном вы могли бы навестить это чудо природы!
– Конечно, Мария, и он, и я любим добрые знаки! Филиппино, мы слушаем внимательно, прости нас за эти несущественные отступления.
– Я стал жить с Сандро Боттичелли…
Алессандро ди Мариано ди Ванни Филипепи[33]обучался живописи у Фра Липпи с 1462 года до отъезда художника в Сполето. Семнадцатилетний Сандро пять лет провел в мастерской Фра Филиппо. Подрастающий Филиппино каждый день был рядом, и будущий великий художник Боттичелли искренне его полюбил. Спустя 10 лет в пятнадцатилетием возрасте осиротевший Филиппино превратится не только в ученика Сандро, но и в сердечного друга.
Боттичелли к тому времени уже будет иметь свою мастерскую во Флоренции недалеко от церкви Всех Святых (Chiesa di Ognissanti). Сандро и Филиппино станут неразлучны – вместе работают, под одним кровом спят, из одного стакана пьют. Взаимное чувство сближает их духовно настолько, что даже в манере письма они, на первый взгляд, неотличимы. Совместно они создают новый стиль утонченного лиризма, воплощая его в общих замыслах.
– Одна из моих самостоятельных работ посвящена незабвенной маме Липпине. Я прощался с ней долго. Да так, наверное, никогда и не простился до конца. Моя картина «Смерть Лукреции» об одноименной героине древнеримской истории стала очередным изображением Лукреции Бути. Как вам теперь известно, мама вдохновляла не только отца, но и меня. Я нашел упоминание о легендарной римлянке у Тита Ливия. В двух словах вот её история. Во время осады гордого города рутулов Ардеи сын царя устроил пир для знатных воинов своего отряда. Все пирующие восхваляли жен. Одному из воинов пришла в голову мысль проверить, чем занимаются римлянки, пока их мужья воюют. Так как Ардеи расположен невдалеке от Рима, то спустя несколько часов царский сын и другие воины были уже у родных домов. Как оказалось, многие жены воинов развлекались и предавались блуду, лишь одна Лукреция сидела за прялкой. Пораженный ее красотой, царский сын спустя некоторое время вернулся в дом Лукреции и надругался над ней. Римлянка приняла смерть, заколовшись мечом мужа. Много веков её имя считалось синонимом женского целомудрия. Мне хотелось, чтобы после маминой смерти осталось свидетельство того, что её жизнь была чиста, исполнена верности и служения отцу. Я буду долго подбирать себе жену и, в конце концов, найду ту, которая для меня станет достойным повторением драгоценной мамы. Я избегал походить на отца легкомыслием в поступках, быть может, я был серьезен излишне, но печать незаконнорожденного сына давила на меня сильно. Много раз мне хотелось спросить отца: Почему? Впрочем, сейчас я знаю ответ.
– Но как сложилась судьба твоей сестры Алессандры? В архивных документах о ней крайне мало упоминаний, и след её время не сберегло, – Мария, как и я, нуждается в информации, но по иной причине: она – Липпи!
– После смерти мамы Алессандрина осталась с тетей Спинеттой. Она получила неплохое образование, но вышла замуж довольно поздно, уже в возрасте 22 лет, во Флоренции за достойного Чардо ди Джулиано. Я обеспечил её приданым.
– Кто покровительствовал тебе? Также Медичи?
– Работая с Боттичелли, я не был в его глазах учеником, мы воспринимались всеми как равные. Меня называли «Друг Сандро». В тот период я уделял большое внимание прорисовке пейзажей. Не всё выходило удачно, но я получал столь нужный мне опыт на практике. Во Флоренции, мне тогда едва исполнилось двадцать пять, я познакомился с горячим почитателем моих работ Филиппо Строцци[34]. Для него я выполнил Мадонну с Ребенком (la Madonna con il Bambino).
– Эта работа дошла до наших дней, она находится в Нью-Йорке, в музее Метрополитен, – дополняю его рассказ общеизвестным фактом.
– Рад тому! Позднее Филиппо Строцци поручил мне роспись родовой капеллы во флорентийской церкви Санта Мария Новелла. Я могу считать Строцци своим покровителем, впрочем, как и Лоренцо Медичи Великолепного. Как художник я был востребован на многие годы вперед, и к двадцати восьми годам моё благосостояние стало устойчиво. Уже тогда я имел свою мастерскую и свободные деньги. На них я приобрел «сельский дом» в Прато, прилегающий к дому, унаследованному от отца, и два соседних дома во Флоренции на улице Аньоли, где буду жить до конца своих дней.
Я вспомнила, что забыла исписанные листы на сундуке в доме на улице Святой Маргариты. Встала в волнении, не зная, что предпринять. Филиппино остановил рассказ. Мы, не медля, решили вернуться в тот дом. Дошли быстро. Филиппино открыл