Италию называют колыбелью европейского Возрождения. В то гуманное время кватроченто любовь вызывала, прежде всего, восхищение. Человек рассматривался как главная ценность жизни. Физический и духовный аскетизм не приветствовался, а потому-то ни Фра Филиппо, ни Лукреция не были подвергнуты суровому осуждению со стороны окружения. Про них говорили много, но мягко. История их чувств была пикантна, авантюрна и интересна как событие флорентийского масштаба. Она обрастала сомнительными подробностями, ибо многие тогда давали волю своему воображению. Фра Липпи не обращал на то внимания, а Лукреция, опасаясь покидать дом, жила в нем как затворница, а потому так и не узнала о себе ничего нового, что, несомненно, могло бы её сильно смутить и даже расстроить.
Как было предсказано Богородицей, в 1457 году она родила сына. Его нарекли как отца – Филиппо, но ему по душе всю жизнь было ласкающее слух – Филиппино.
Семнадцатилетняя Спинетта Бути, воодушевленная побегом сестры, также не усматривала своё призвание в монастырском пожизненном служении: ей хотелось радостей мирской жизни гораздо более. Она не только не осуждала Лукрецию, но и гордилась ею, и не раз делилась мыслями с подневольными девушками-послушницами об иной лучшей для них доле вне монастырских стен. Три сторонницы Лукреции, как и Спинетта, задумались о побеге, но где же найти приют для всех? Нет ни денег, ни знакомых, путь домой закрыт навсегда для каждой. В конце концов, заговорщицы не придумали ничего лучшего, как спрятаться на время у Фра Филиппо и Лукреции, а потом, может, и для них судьба обернется милостью. Разузнав заранее, где и как можно похитить ключи от входных дверей, они притворились спящими, а после полуночи осуществили план свой столь виртуозно, что их быстрому и легкому освобождению никто не смог воспрепятствовать.
Фра Филиппо и Лукреция проснулись от сильного стука в дверь с улицы. Заплакал разбуженный шумом малыш Филиппино. Пока Лукреция на руках укачивала ребенка, Филиппо спустился вниз и обнаружил у дома четверых послушниц монастыря
Святой Маргариты. Он впустил их лишь до утра, но попав в дом, девушки наотрез отказались возвращаться в монастырский быт. Фра Филиппо лукаво усмехнулся: отныне дом его с послушницами, ну, чем не женский монастырь в миниатюре! И сколько соблазнов беспрепятственно открывается для любвеобильного сердца капеллана. О Лукреции в эту минуту он не подумал, а та расстроилась сильно, словно Филиппо уже легкомысленно оставил её на произвол судьбы.
Новый день выдался черным для настоятельницы женского монастыря. О побеге незамедлительно сообщили в семьи девушек. Неприятная новость распространилась стремительно не только по Прато, подобно молнии долетела она до Пистойи и Флоренции. Репутация божьего места пошатнулась. Так как с девушками была младшая сестра Лукреции, то на поиски беглянок отправились, прежде всего, в дом капеллана Фра Липпи. Послушницы не прятались, вели себя смело, наотрез отказавшись возвращаться в монастырские стены. Фра Филиппо больше отмалчивался, намерений повлиять на девушек не выказывал, те же зорко следили за его реакцией на увещевания монахинь. Когда беглянки уяснили для себя, что могут-таки рассчитывать на приют в доме капеллана, окончательно осмелели. О своем возвращении в монастырь и слушать не желали, лучше бы замуж, да, не помешало бы замужество, и чем скорее, тем лучше. Каждая обещала молодой семье посильную помощь по хозяйству, лишь бы жить вне стен, лишавших их каких бы то ни было надежд на будущее.
Фра Филиппо в очередной раз обратился за поддержкой к Медичи, оттого заказов его не лишили, также как и монашеского звания. Девушки помогали по дому, и Лукреция целиком посвятила себя маленькому сыну. Но семьи беглянок требовали от монастыря решительных действий: никому не хотелось жить с пятном позора. На переговоры ушло несколько месяцев. Лукреция как-то заметила, что живот одной из экс-послушниц странно округлился и выпятился. Чувство тревоги с тех пор не оставляло её. Она припоминала все нелестные отзывы, что когда-то слышала о муже: его увлеченность женскими прелестями была чрезмерной. Неужели снова не устоял? Как тут не впасть в отчаяние?
Лукреция с рождения сына спала чутко, но теперь ей приходилось, забыв о сне, приглядывать еще и за Фра Филиппо. Тот вроде бы не давал повода для ревности. Казалось, его любовь к ней не стала меньше: он усердно заботился и о жене, и о маленьком сыне, много работал, без ропота кормил еще и девушек.
Пришло воскресенье. Лукреция прилегла отдохнуть рядом с Филиппино, но очнулась быстро, уловив обрывки женского смеха. Осторожно встала с кровати, сердце её затрепетало от испуга пред очевидным, да так, что колени ослабели. Похолодевшей рукой приоткрыла дверь спальни и выскользнула к лестнице. Она увидела внизу Фра Филиппо с завязанными глазами, тот изображал птицелова, усердно отлавливающего девушек-птичек. Бывшие послушницы, в том числе и сестра Спинетта, играли азартно, с удовольствием. Все смеялись, то и дело подставляясь под руки художника. Если Филиппо
ловил кого-то в кольцо рук своих, то осторожно ощупывал лицо, шею, девичью грудь, живот, бедра: по правилам игры ему предстояло угадать имя птички-невольницы. Если капеллан ошибался, пойманная, но не узнанная им птичка щипала своим «клювом» Фра Филиппо за задницу. Разгоряченные послушницы были очень довольны. Не сказав ни слова, Лукреция вернулась в комнату. С того дня покой был забыт ею и днём, и ночью.
Вскоре обитатели дома Липпи стали жить ожиданием часа очередных родов. Когда пришло их время, повивальная бабка появилась неслышно за час до полуночи. Сердце Лукреции разрывали на части крики роженицы. К пяти утра в доме стало на одного мальчика больше. Фра Филиппо не проявил к новорожденному отеческих чувств, но тревогу в глазах жены заметил-таки.
– Это не мой ребенок. Я не трогал её. Тебя ведь это беспокоит, Лукреция?
– Но… кто отец… если не ты?
– Не знаю, она не хочет говорить. Может, молочник? Только она ходила к нему за молоком для Филиппино.
– Поклянись, Филиппо! – Лукреция и верила и не верила мужу.
– Конечно! Клянусь сыном нашим!
Миновало два месяца. В один из дней Спинетта пошла в подвал дома за оливковым маслом к обеду. Она не возвращалась около получаса и Лукреция забеспокоилась. Оставив тесто, взяла свечу: вдруг случилось что! Лестница в подвал была крута, а ступени узки. Вскоре Лукреция расслышала женский стон и только потом во мраке разглядела на винной бочке сидящую Спинетту. До глиняных кувшинов с маслом она так и не дошла. Фра Филиппо находился рядом, он с упоением покрывал поцелуями высвобожденную из платья налитую девичью грудь. Лукреция выронила свечу и лишилась чувств, скатившись по ступеням на земляной пол.
Она очнулась в своей кровати в спальне дома. Муж был рядом.
– Как ты, дорогая? Я обеспокоен, ты бледна, – Фра Филиппо гладил её по волосам.
– Где сестра моя? – Едва слышно произнесла Лукреция.
– Откуда мне знать? Может, на кухне, сейчас уже время обеда.
– Позови сестру мою!
Он повиновался. Лукреция слышала его шаги, потом различила легкую поступь Спинетты. Та вошла без тени смущения, голова её была аккуратно прибрана, платье выглядело безупречно, узкую талию подчеркивал широкий пояс.
– Как ты, сестренка? – В глазах Спинетты читалась неподдельная тревога. – Тебе нужно больше отдыхать! Я очень испугалась, когда нашла тебя на кухне без чувств. Хорошо, что муж твой вернулся к обеду. Мы перенесли тебя в спаленку.
Неужели было лишь дурное видение? Оба встревожены моим состоянием, – подумала Лукреция. Мои подозрения, мой страх подведут меня к могиле. Нужно что-то делать, эта жизнь уже невыносима, а дальше будет лишь хуже.
Вечером, когда маленький Филиппино заснул, Лукреция набралась решимости, чтобы сказать:
– Филиппо, девушки должны оставить нас.
– Почему? – Муж искренне удивился. – Они твои подруги. Тебе, дорогая, без них будет скучно.
– Нет, я способна сама позаботиться о доме, да и люди будут меньше говорить о нас.
– Дорогая, им некуда идти, не в монастырь же им возвращаться. Пусть живут с нами. Мне они не мешают.
Лукреция не нашла чем возразить мужу.
Ночное время ползло черепашьими шагами. Вспоминалось их с Филиппо время, когда счастье парило над ними как ангел. Они засыпали лишь в объятиях друг друга, их ноги переплетались, словно корни деревьев, тепло обволакивало их как жар полуденного летнего солнца. В те ночи он не отпускал её от себя ни на миг, а сейчас спит в отдалении, почти не касаясь.
Едва стало светать, Лукреция поднялась, умылась, тщательно оделась, потом долго всматривалась в спящего сына. Филиппино, распахнув глаза, улыбнулся ей, и сразу же протянул ручки навстречу. Она подхватила ребенка, нежно прижав к теплу своей груди. Когда малыш вновь погрузился в сон, поцеловала несколько раз, надолго припадая губами к его щечкам, аккуратно укрыла одеялом и спустилась вниз.
Лукреция вышла на улицу Святой Маргариты и, не оглядываясь на дом радости своей и любви, перешла по диагонали дорогу. Чтобы мужество не оставило её в последнюю минуту, считала шаги. Насчитала – 57. В монастыре то был ранний час утренней общей молитвы. Фра Филиппо удивился исчезновению жены, затем опечалился, потом разъярился настолько, что бывшие послушницы сочли за благо для себя вернуться в монастырские стены.
Так они все вновь оказались под кровом монастыря. Девушкам предстояло год замаливать грехи. Когда миновало тягостное время нескончаемых молитв, каждая, в том числе и Лукреция, преклонили пред алтарем колени. Обряд пострига в монахини состоялся в 1461 году, его почтили присутствием викарий города Прато, епископ Пистойи и аббатиса монастыря Святой Маргариты. Раскаявшиеся грешницы, дав обещание отныне и навсегда сохранять целомудрие, всецело подчиняясь строгим правилам монастырской жизни, облачились в монашеские одежды.
В этой истории мы обнаружили множество невероятных поворотов, и, увлеченные её ходом, не заметили, где и когда к нам присоединились Филиппо и Филиппино.