Глава 7«Витек»
Воем, воем под Луною
Зверем диким, тенью смерти!
Все круша перед собою,
Против Солнца Коло вертим!
Нас там держали много – сто или больше, не знаю. Просто в подвале с бетонными стенками, но в теплом, батареи были на стенах. Длинные такие, нас к ним приковывали за ноги. Я не знаю, как кто туда попал, все по-разному, наверное, мы почти не разговаривали про это. Меня на дороге подобрали, я сперва думал, что это какие-то спасатели, потому что на машине был значок такой, эмчээсовский. Я только потом понял, куда меня привезли, и то не сразу. Даже когда одежду забрали и приковали, я ведь просто испугался, что это какие-нибудь работорговцы или извращенцы. Ну, я тогда думал, что это самое страшное и есть.
Новеньких иногда приводили. Не очень часто, но приводили. И мальчишек, и девчонок, нас вместе держали. Стыдно очень было… но так – сперва… А вообще они радовались даже; кого позже привели, те вообще рассказывали, что там, снаружи, снег и холодище, а тут хоть кормят и тепло. А так ни про что старались просто не думать.
За нами тетка такая ухаживала… красивая, молодая. Есть приносила, пить, это… чистила за нами. Она сперва многим нравилась, особенно тем, кто младше. Добрая такая, веселая. Я до сих пор помню, как она младшим говорила: «А теперь кушать, ну-ка?!» Она и потом так говорила, когда мы уже знали, что к чему.
Мы потом догадались. Когда уже многих уводили, уводят, и они не возвращаются. Кто-то сказал про людоедов, но так… вроде бы в шутку. А может, наоборот, все сразу поверили, только даже сами себе в этом не признавались. Не знаю… не помню… А потом просто в супе, нас супом кормили и мясом вареным… там попалось… разное. Наверное, они недоглядели. Или просто наплевали, мы им все равно ничего сделать не могли.
В общем… у нас там кто-то с ума сошел. Сразу почти. А остальные почти все сперва есть перестали. Сказали, что больше не будут. Тогда уже мужики пришли. Ну… двух, кто больше всех шумел, при нас зарезали, разделали и дальше… Сказали, что кто не будет есть, тех будут первыми убивать. Но все равно то и дело кто-то отказывался. Может, даже нарочно, чтобы убили. Кое-кто сговаривался, чтобы напасть, только эти… они осторожные очень были. Ну и кто не отказался, те ели, и все. И я ел. Я не знаю, почему. Я как-то не думал, жить, там, хочется или что. В общем, я ел.
Легче всего было тем, кто с ума сошел. Они просто ели, и все. Ели и спали. Та тетка их хвалила, что хорошо кушают. Я сейчас думаю – может, она тоже сумасшедшая была? Или ей так легче было, может, она нас даже жалела… А мне все равно снится почти каждую ночь, как она нам это говорит – мол, кушать, а ну-ка, детки…
Я не знаю, сколько там детей съели. Сто, больше… больше, наверное. Они и впрок заготавливали, мне потом сказали. Даже с кем-то менялись – на патроны, еще на что-то.
А я теперь не знаю, как мне жить. Наверное, лучше бы меня тоже убили. Я не знаю. Я подумаю еще и умру, наверное. Как-нибудь умру.
Кадет РА Сашка Шевчук отложил плотно исписанный ровными строчками от руки лист опроса. Посидел, резко отодвинул лист подальше – на край стола. Обеими руками потянул в стороны расстегнутый ворот куртки. Хотелось его разорвать, чтобы с треском полетели продолговатые пуговицы, выдрались с хрустом петли… Но куртка была не его. Имущество поселка. Имущество РА. И он отпустил ворот. Медленно, тщательно разогнув омертвевшие пальцы.
Сидевший напротив с бумагами Воженкин посмотрел на парня молча, но к бумагам уже не вернулся. Сашка спросил, глядя вкось, на беловато-голубой свет лампы, изогнувшей гибкую шею-кронштейн на углу стола:
– А что с ним… случилось? Его же сюда привезли? Меня просто не было… но я же могу спросить? Могу знать?
– Повесился, – коротко ответил Воженкин. Худое, птичье какое-то, совсем не героическое лицо витязя было бесстрастным. Воженкин никогда и не выглядел суперменом. Даже на классического офицера не походил совсем, это Сашку, помнится, удивило еще при их знакомстве…
– Почему не уследили? – Сашка поймал себя на том, что кривится – неудержимо, против воли.
– Так и не следил никто. Даже специально не следил. Мы одиннадцать человек привезли, чтобы доп… опросить. Этот Антон последним с собой покончил, повесился. Да ведь все равно бы расстреливать пришлось. Возраст уже не тот… большой возраст. И срок питания тоже большой. Да что я тебе рассказываю, ты сам знаешь. Тоже не маленький.
Сашка неотрывно смотрел на свет лампы. То оскаливался, то щурил глаза, как будто свет был нестерпимо ярким.
– Они же ни в чем не виноваты… – Он вдруг медленно вцепился себе в лицо, разодрал пальцами лоб и щеки. Воженкин смотрел на него спокойно и тяжело. – Они же не виноваты ни в чем. Они не виноваты ни в чем. Они не виноваты.
– Не виноваты, – подтвердил витязь.
Сашка отнял пальцы, посмотрел застывшими безумными глазами запертого в клетку зверя.
– Я тоже мог бы стать как они. Запросто. Не подъехали бы вы тогда к нам с Вовкой, и что? Или я бы с вами не поехал? Как бы обернулось? Заперли бы в подвал, и все.
– Мог бы. Заперли бы – и все, – подтвердил капитан. – Может, моя дочка вот так и погибла. Может, еще и хуже как. Или вообще жива и в банде человечину ест. Все может быть.
– Тогда какая разница? – Сашка разорвал себе губу, слизнул кровь, сплюнул ее на стол. Вытер рукавом. Требовательно повторил: – Какая разница?
– Ты не стал как они… – Лицо витязя треснуло – он улыбался. – Знаешь, раньше, говорят, воины под старость часто уходили в монастырь – замаливать грехи. Так вот. Наш монастырь – при жизни. И на всю жизнь. Защищать тех, кто нуждается в защите. Убить как можно больше тех, кто угрожает им. Уничтожить, сколько сможешь, тех, кто несет в себе зерна тьмы и хаоса – даже если и невинно несет, не по своей воле. И зачать как можно больше детей. А все свои муки, вину и ужас – похоронить в душе. На самом дне. И с этим грузом, когда настанет час – от чего бы ни настал он, – уйти из этого мира. Унести с собой кусочек закапсулированного кошмара. Так мы и очистим мир – и физически и духовно. Иной цены не оставлено. Или можно опустить руки – и пусть миром завладеют вот такие… владельцы боен и адепты домашнего консервирования. Вкупе с гостями столицы, которые наверняка все еще копошатся где-то по югам. Зато мы останемся чисты и белы, как ангельские крылья. – Он страшно выругался.
Ругательства совершенно не соответствовали его спокойному, почти доброжелательному тону. Сашка опять сплюнул кровь, царапнул себя ногтями левой руки по тыльной стороне правой, потом – еще раз, сильно, потянулись наливающиеся спелой вишней борозды, хотя ногти у него были выстрижены очень коротко и тщательно, как положено. Задумчиво спросил:
– Если я сейчас застрелюсь, это будет выход?
– Для тебя – да, – согласился Воженкин. – Но у нас станет одним бойцом меньше. И не просто хорошим бойцом – кадетом РА, хоть и начинающим. Поэтому тебе придется нести эту муку дальше. Долгие-долгие годы, Шевчук. Бесконечные годы.
– Я застрелюсь. – Сашка тоже улыбнулся. – Это легко. И не уследит никто. Выйду отсюда, суну себе в рот пистолет… – Он облизнулся с мучительной сладостью, слизнул кровь с губы, поморщился, широко улыбнулся опять. – А потом совсем хорошо будет. Ничего потому что не будет.
– Ты не застрелишься, – скучно возразил витязь. – Я вижу, что ты ненавидишь и любишь гораздо сильней, чем боишься.
– Я не боюсь вообще, – отрезал Сашка.
– Боишься, – покачал головой Воженкин. Добавил: – И было бы странно, если бы ты не боялся.
– Я. Ничего. Не. Боюсь, – медленно разделил слова, не сводя жуткого взгляда с Воженкина, Шевчук.
Тот пожал плечами и кивнул Сашке:
– Пошли лечиться. Ты себя здорово изуродовал.
– Я? – Сашка встал. – А… а, да, – в голосе его было искреннее удивление.
В поселке было достаточно врачей. Самых разных. А круглосуточный медпункт «Скорой помощи» с больницей вместе располагался в большущем госпитальном подвале, немного перестроенном, конечно. Сам госпитальный корпус гарнизона – тот, что наверху, – был разрушен еще во время «настоящей» войны.
Дежурил Вольфрам Йост[10]. Он сидел за столом у входа в карантинный блок и читал толстый глянцевый журнал, на обложке которого на фоне пальм лежала у невероятно синего океана на неправдоподобно желтом песке идиотски улыбающаяся умопомрачительно длинноногая девушка. Сашка посмотрел на фотографию и подумал, что девушки этой скорее всего нет в живых. Девушку ему не было жалко, а пальмы никогда не нравились. Но все-таки…
– А, пациенты. – Йост отложил журнал и скрестил руки на груди.
Йост был немец, он раньше работал по контракту в крупной московской клинике, где вставить зуб стоило столько, сколько Сашкины родители зарабатывали за месяц вдвоем. Но при этом Йост был отличным специалистом широкого профиля. Сашка иногда думал, почему, когда началась война, доктор не уехал домой, в Германию, пока было можно. Почему-то ему казалось, что Йост этого просто не захотел. Он вообще был странный, например, все свободное время проводил, ведя записи, в которые никому не позволял заглядывать.
– А я тут подбираю место для летнего отдыха. – По-русски он говорил совершенно без акцента. – Я вам не рассказывал, что мой дед мне говорил про зиму 41-го под Москвой? Там, где сейчас море кипит? Ну так вот: особо холодно тогда вовсе не было, просто у частей не оказалось теплой одежды… Молодой человек, вы не пробовали пить бром?
Это было сказано безо всякого перехода. Сашка даже не сразу понял, что обращаются к нему.
– Бром реакцию притупляет, нельзя, – хмуро ответил парень.
– В таком случае – не надо царапать лицо ногтями, как истеричная девочка, – посоветовал Йост. – Кадету РА стыдно, право ведь… Садитесь вот сюда и повернитесь вон туда… Вы знаете, – с этим он обратился уже к Воженкину, – нам поразительно повезло уже с этой нынешней зимой. Ядреной, как вы шутите, зимой. Никаких эпидемий, которые могли бы прийти с разложением такого дикого количества мертвых тел. Стерильность. Я думаю, что и обычные-то инфекционные болезни не распространяются тоже из-за этого… Зато вот с психикой не все в порядке, как я наблюдаю нередко.
– Мне нравится ваш оптимизм, доктор, – без тени юмора заметил Воженкин.
– Хотите поговорить об этом? – так же серьезно спросил Йост, ловко обрабатывая царапины на лице смирно сидящего Сашки. – Молодой человек, как вы отнесетесь к тому, что вот эту вашу бесценную кровь, пролитую в припадке слабости, я использую как препарат для антинаучных опытов? – Он показал Сашке окровавленную ватку. – Я бы с удовольствием выкачал у вас литр на анализ, мне даже положено так сделать – имидж немецкого врача обязывает, – но… – Он сокрушенно вздохнул.
– Не против, – хмуро буркнул Шевчук. – Мне бумагу подписать?
– Не надо, все на доверии, как вы, русские, любите… Руку тоже давайте… Капитан, а как считаете, в этом году летом на Канарах будет прохладно?
– И с осадками, – подтвердил Воженкин. – Я вообще не уверен, что Канары целы, кстати… А вы там были? На Канарах?
– Трижды, – сообщил Йост. – С женой, с любовницей и с проверкой местного филиала нашей больницы… А вы?
– Не был ни разу. Я даже в Турции не был. Зато дважды был на Кавказе, – похвастался Воженкин, и оба мужчины негромко рассмеялись…
…Когда Сашка вышел подземным коридором из медпункта, снаружи, как обычно, мело и дул ветер. Собственно, снег-то уже давно не шел – просто он и не таял, а ветрище таскал его с места на место с увлечением пса, который никак не может расстаться с давно и дочиста выглоданной костью. Трещали – привычно, негромко – ряды мощных приземистых ветряков на восточном периметре, и ледяной белый свет прожекторов пробегал, распугивая тени, то по стенам, то по голому плацу, то по черным деревьям, вдруг вспыхивавшим в лучах серебряной мертвенностью.
Наверное, эти уже не оживут, подумал Сашка, затягивая кулиску отороченного мехом капюшона. А солнца осталось ждать еще несколько лет. Что оно появится – все были убеждены с почти религиозной истовостью. Да и расчеты это подтверждали. А то что такое – три часа дня, май месяц, а ощущение такое, что поздний вечер в декабре… Скоро Новый год, Дед Мороз подарки привезет… на бронеаэросанях, и за пулеметом в башенке – внучка Снегурочка. Иначе подарки сейчас возить опасно. А Санта-Клаус своих оленей, наверное, вообще на колбасу пустил… голодно старику…
Сашка мысленно шутил, хотя на самом деле за возможность на минуту увидеть солнце он бы отдал всю свою жизнь. Без шуток. Без раздумий. Серьезно. Четыре года назад он бы не мог так просто думать о том, чтобы всерьез за что-то отдать свою жизнь.
Да, в нынешнем мире ко многим вещам начинаешь относиться проще. Нет, не равнодушней – проще. Равнодушием тут и не пахнет, скорей наоборот, его стало намного меньше, чем раньше. В ноль сошло равнодушие, сказал бы Сашка. В ноль. Вот десять лет назад, если бы люди узнали о том, что кто-то где-то держал в подвале детей и ел их (а ведь было такое… случалось, только масштаб зверства был меньше…), что бы они сделали, эти люди? Ну повозмущались бы, поахали, пообсуждали, посожалели, что нет смертной казни (ее и правда не было… смешно…) и успокоились бы. А государство посадило бы пойманных людоедов в психушку, лечило, кто-то писал бы про них диссесрации. А родителям принявших жуткую смерть детей на приемах в чистеньких кабинетах на пальцах объяснили бы, что отнимать жизнь может только Бог.
То есть, по этой безумной логике, эти людоеды – боги. А что? Они себя, наверное, считают если не богами, то уж новой ступенью развития человечества – точно…
…А ведь нет, изверги. Никакая вы не ступень. Потому что боги – это мы. Или, во всяком случае, временно замещающие согласно мандату, пока Солнце отдыхает. Поэтому те новогенерационные паскуды, кого мы захватили живыми (немногие), умерли не сразу; мы не милосердные боги, мы – боги справедливые. Поэтому каждый из жителей поселка на себя готов взять ответственность за что угодно. И отвечать своей жизнью. Единственной, неповторимой и совсем не сверхценной.
Сверхценны мы все. Вместе. Никак иначе, только вместе. Потому что порознь нас убьют, сожрут, уничтожат. А вместе с нами – кусочки мира, которые мы бережем и стараемся собрать и сохранить.
Пока «вместе» цело – отдельные частички не так уж важны. Осознай это – и уйдет страх. А вот жалость и тоска – они никуда не денутся. Тошно, товарищи, как говорится. Тошнехонько. Плохо обладать развитым воображением, а без развитого воображения – сдохнешь, развитое воображение – тоже оружие, вот и приходится ходить и прокручивать в голове эти материалы допросов и опросов – кто кем был, прежде чем стать консервами, кто как жил, прежде чем…
Сашка сквозь зубы выругался. Помогло, точно. Правильно раньше считали, что мат отгоняет нечисть. Для нее сейчас самое раздолье, самое время – летай, ползай, крадись, питайся стылой мертвенной жутью. Вампир граф Дракула, в черно-красном плаще, дамочку за шейку развитыми полыми клычками – цоп, дамочка глазки закатывает, ножкой дрыгает, стонет тихо, все так прилично и даже эротикой отдает… Девчонки в классе – не сказать чтоб массово, но не одна – буквально мастурбировали на вампиров.
Бестелесная она, нечисть. Не нужны ей клыки. Бродит возле очередного бункера, в котором плачут дети, знающие свою судьбу, жмется к кирпичным стенкам, сосет с наслаждением страх, боль, безнадежность.
Есть он, этот бункер. Есть обязательно. Не один еще – есть. Много их. Вот сейчас, вот в этот миг – есть.
Сашка снова выматерился. Опять полегчало. Откатило полностью, даже можно сказать. Даже показалось, что вдоль стены казармы заскользила трусливо какая-то тень.
Землю вдруг тряхнуло – короткой, резкой судорогой, тяжелой и злой. Опять землетрясение в районе Москвы… наверное, хотя сейчас не поймешь, трясет и там, где отроду трясти не должно было. Взрослые говорили, что Москва запросто могла бы уцелеть, даром что в ней взорвалось чуть ли не тридцать боеголовок. Она же была огромная. Но до войны тамошние идиоты слишком много всего понастроили, нагромоздили ярус за ярусом, забыв о том, что под городом – многочисленные карстовые пустоты, уходящие в неизведанные глубины. Когда взрывы раскачали земную кору, гигантский город просто-напросто начал проваливаться. Уже сам по себе, но при этом, в свою очередь, рождая землетрясения немалой силы. А на его месте возникло кипящее озеро, даже море скорей… говорят, кстати, что на его берегах довольно тепло и даже растительность сохранилась. Хоть какой-то плюсик…
В казарму Сашке идти не хотелось, хотя сейчас было можно. Хотелось еще немного постоять, пусть и холодно (минус тридцать, похоже?), попереживать. Хорошо, что маму с отцом и маленьким братишкой убило сразу, бомбой – они не живут в этом мире. Но, с другой стороны – как же хочется прийти домой и… Он много лет уворачивался, отпихивался, когда мама хотела его обнять. Пусть бы обнимала, сколько угодно. Только бы была.
Нет, надо в казарму. Холодно все-таки. Даже дизеля в автопарке стучат как-то морозно, от этого звука еще холодней, чтоб его…
Витязей в поселении было шестеро. Никто, кстати, толком не знал, откуда оно взялось, это название. Как никто толком не мог объяснить, откуда вообще появилась Русская Армия – сетевая организация, которая просто «стала быть». Трое витязей были в прошлом военными (с капитаном Воженкиным Сашка сюда и пришел после того, как их отряду еще «до снега» удалось разбить усиленный батальон ООН, шедший с юга, но при этом сам отряд почти весь полег…), один – инженером (и выживальщиком), одна (единственая женщина) – полицейским, еще один – доцентом вуза. Их Совет-Круг все в поселении и решал, он же держал хрупкую связь с Великим Новгородом и лично Романовым, недавно прибывшим туда с Дальнего Востока.
У троих витязей имелись свои постоянные отряды повышенной готовности – всего сорок два дружинника. В кадетском корпусе жили и учились двадцать мальчишек-кадетов. Ну и еще жило в поселке около тысячи человек «граждан» – семьями в основном, и родными, и «приказными». Это когда Круг одинокому мужчине предлагал выбрать женщину и поручал им трех (или больше, если они сами хотели – чаще всего хотели) сирот. И еще около двухсот обезличек – тех, кто по какой-либо причине не мог быть допущен к общественной и самостоятельной хозяйственной жизни и являлся фактически рабом поселения. Из обезличек регулярно выкарабкивались в «граждане» то один, то другой – это было вполне реально, хотя и трудно…
В поселке многое работало, но еще большего не было или не хватало. Временами казалось, что всей работы не сделать никогда и вообще ничего не получается; каждая решенная проблема порождала две новые. Но еще страшней для Сашки была обыденная жестокость жизни. Он и не представлял себе, что жестокость может быть такой. Жестокость людоедства, садизма, мракобесия, вакханалии всего самого дикого и безумного – с одной стороны. Жестокость абсолютно справедливой боевой машины, состоящей из бесстрастно заменяемых в случае выхода из строя живых деталей, – с другой стороны.
Временами Сашке становилось жутко при мысли о том, какой мир они могут построить, даже если победят. Он старался себе постоянно напоминать о справедливости, о настоящей, бытовой, обыденной справедливости в их поселении, в РА в целом, но это не всегда помогало. Только-только вроде бы успокоился – и снова накатывает такой ужас, что горят предохранители.
Одна только переработка тел казненных на удобрения чего стоит.
Но ведь Воженкин был прав. Можно вывернуться от тоски наизнанку – но он прав. Ни единого слова из сказанного им не получается оспорить. Если только общими словами, как тот неделю назад посаженный на кол «теоретик каннибализма», с которым Круг даже какое-то время беседовал и у которого нашли тетрадку с чем-то вроде манифеста людоедов… Общими словами, которые вроде бы даже и правильные. Если не глядеть на зубы говорящего с тобой теоретика и не думать о них…
Вдоль стены казармы, там, где направленный отводами поток ветра чисто выметал от снега дорожку, подтрусил к стоящему человеку большой серый пес. В поселке жило много собак. Это были и пришедшие с людьми, и прибившиеся – поодиночке иногда, но полгода назад подошла здоровенная разнопородная стая, все крупные, хотя и исхудавшие. Стая улеглась у главных ворот, как падает дошедший до главной в мире цели человек, и лежала, и ее заносил снег, а собаки лежали молча, не двигались и смотрели на ворота и свет за ними. Не лаяли, не рычали, не бросались на ворота, просто – лежали, смотрели, и снег превращал их в сугробики.
Тогда было решено их впустить. Никто не выносил такого решения, никто даже не помнил, кто и когда открыл ворота. И они вошли и остались жить. А с ними вошли и остались жить два ребенка – похожие на жутких зверьков, замотанных в тряпье, мальчик и девочка по два-три года. Как они выжили, знали только псы, а они не могли рассказать – и дети, хотя они очень быстро научились говорить и вообще восстановились, тоже ничего не помнили. Хотя их имена удалось узнать – Ниночка и Коля. Это стало известно, когда за тряпками на груди у девочки нашлась молодая кошка. Она тоже осталась жить в поселке, а на ее ошейнике была закреплена пластиковая карточка «МастерКард» с поспешной надписью маркером: имена детей, имя кошки – Муська – и жуткая приписка, вопль в страшное смертоносное никуда: «Пожалуйста, пощадите их!»
Муська жила с Ниной и Колей Собакиными, которых взяли в одну из семей. А стая поселилась на «псарне»…
Этот пес был как раз из тех. Подбежав к Сашке, он ткнулся носом в набедренный карман парки: привет, угостишь? Сашка – ему всегда нравились собаки – позволил псу залезть носом в карман. Там ничего не было, пес вздохнул грустно, но не обиделся, а сел на пушистый хвост возле ноги кадета и посмотрел снизу вверх: у нас какое-то дело? Я готов! Сашка погладил лобастую голову, заснеженную шерсть над бровями, почесал за правым ухом, и пес немедленно подставил другое: тогда и тут почеши.
В мире пса все было разумно и правильно – имелись люди-друзья, имелась важная служба, можно было во время отдыха побегать свободно, поиграть, а потом вернуться в теплую по его меркам конуру, поесть и лечь спать. С его точки зрения ничего особо странного и страшного не происходило, разве что по утрам очень хотелось выть, потому что – тревожило отсутствие дневного света; пес терпеливо и с надеждой ждал его каждое утро. Но это тоже беспокоило все-таки не очень сильно, потому что люди, конечно, наладят разладившееся.
– Давай, давай, иди. – Сашка усмехнулся, оттолкнул голову пса и, поглядев ему вслед, вошел наконец в здание…
В кадетской казарме было тепло, светло и гулко. В смысле – в небольшом вестибюле, из которого дверь направо вела в спальник, налево – в классы, а лестница наверх – в форт. За столом сидел дежурный, не снимая ноги со спусковой педали установленного под столом старого «максима». Таково правило: дежурный может открыть огонь по малейшему подозрению, откроет огонь – сразу блокируется дверь первого этажа. А других входов сюда нет. И окон нет. Дежурному, естественно, было скучно, потому что на посту ни с кем заговаривать и ничем заниматься нельзя. Сиди и жди. Самые интересные мысли приходят – нажать педаль, вот будет веселуха… но это только у новичков. А так кадеты, как правило, на этом посту оставляют уголок сознания для наблюдения, а вообще что-нибудь учат или повторяют – в уме. Сашка раньше себе и представить не мог, что так вообще возможно. Впрочем, он и что видеть в темноте начнет – тоже не представлял…
На лестнице возился с ведром и тряпкой Аркашка. Одиннадцатилетний Аркашка Степанков был не кадет, а «букашка» – вот уже год как. Так называли мальчишек, которые хотели стать кадетами, но не были выбраны витязями по их праву выбора и добивались кадетства самостоятельно. Они учились – а точнее, их мучили – по отдельной программе, спали по пять-шесть часов в сутки, тащили все хозработы по корпусу, служили манекенами в тренировках кадетов и учебных боях, и еще много чего на них сваливалось.
«Букашек» было около десятка, и в любой момент любой из них мог вернуться в ряды «граждан». Просто уйти, и все. Даже оружие не оставлять – «гражданам» оружие было не просто разрешено, но прямо положено. Ни одной безоружной семьи в поселке не было в принципе. Разве что совсем малыши ходили без оружия, точнее, кое-как передвигались, именно что мелкие – мельче некуда.
Иногда Сашке становилось смешно. «Букашки» проходили через мучительные испытания, чтобы добиться права жить мучительною жизнью. Сумасшествие. Иначе не скажешь. Но это было. И «букашек» не убавлялось.
Три месяца назад Круг приказал повесить одного из кад… Нет, Сашка не желал вспоминать его имя и кадетом его называть не желал. Тот попытался сделать из двух «букашек» личных слуг – подай-принеси-постирай. Это стало известно почти сразу, и спонтанно избитого в кровь самими же кадетами пятнадцатилетнего парня повесили на плацу перед строем его вчерашних друзей на следующий день. Рядом с одним из помощников завхоза Сергейчука, вздернутым за день до этого. Тот был виновен в том, что детям на завтрак в тот день не выдали обязательный стакан молока. Его выдавали всем, кому не исполнилось 14 лет, и это входило в прямую обязанность повешенного. Коровы – двадцать коров – стояли в помещении с «искусственным солнцем». Их молоко только туда и шло – детям. Ну и немного – телятам.
В тот день молока не выдали. И в полдень помощник завхоза уже висел. Ему дали рассказать, что к чему, но оправдания не были признаны значимыми Кругом…
…Аркашка при виде Сашки распрямился, встал по стойке «смирно». С тряпки капало. Вид мальчишки выражал полную, абсолютную преданность Идеалам. Может быть, если бы Аркашка не выглядел так смешно, как он выглядел, Сашка прошел бы мимо. А тут вдруг вспомнилось про нагрудный карман, и Сашка запустил в него руку и достал лимонный аэрофлотовский леденец.
– Держи, подсласти уборку, – сказал он, опуская конфету в нагрудный карман рубашки Степанкова. Тот заморгал – Сашка никогда к младшим не проявлял внимания. Это было настолько необычно, что Аркашка осмелился спросить:
– Это ведь… твоя?
– Зуб ноет, – поморщился Сашка, берясь за ручку двери. – Застудил… Лопай, только сначала надо домыть.
– Ага, спасибо! – обалдело, но радостно крикнул ему уже в спину Аркашка. И зашлепал тряпкой…
Дарить – приятно. Раньше Сашка посмеялся бы над этим. Нет, он не был жадным никогда… но ведь иметь и получать – приятней, чем дарить, разве нет?
Нет, оказывается. Оказывается, когда даришь, тебя как будто становится немного больше. И даже если тебя не станет – ты все-таки остаешься. Вон у «букашки» Тольки ручка с шестью разноцветными стержнями. Ее подарил Тольке на Новый год Тимка. Кадеты тогда посадили «букашек» за один с собой стол, подарки были для всех. Но это были просто подарки, как традиция, а ручку Тимка подарил Тольке сам, от себя и просто так. Низачем и нипочему. Тольке было очень трудно, он, на взгляд Сашки, не годился для роли «букашки» и тем более в кадеты и спокойно мог бы уйти в поселок, где жили его родители. Родные, между прочим, огромная редкость. И две сестры. Может, потому Тимка и подарил эту ручку? Потому что у самого Тимки не было никого, хотя он пытался спасти младшую сестру и не смог – она замерзла во время перехода уже недалеко от спасения, – и пришел в поселок почти невменяемый от горя и вины, черный и словно бы каменный?
А через месяц после того подарка его убили во время стычки с бандой. Он с верха развалин указывал пулеметчикам цели трассерами, и его подстрелили насмерть. На такие похороны – на сожжение – никого не пускают, кроме витязей и кадетов. А тут вдруг Толька пришел и показал ручку, как пароль. И сказал: «Вот у меня… это он подарил…» И Воженкин его молча пропустил, Толька так и стоял в первом ряду, держа – нет, сжимая – ручку, словно оружие.
А с тех пор Сашке стало казаться, что Толька, похоже, все-таки выкарабкается в кадеты…
Казарма встретила Сашку привычным – оружейными запахами, тонкой струйкой хлорки, разговорами. Над центральным проходом через одну горели лампы. Кадетов сейчас тут было шестеро, остальные «в разгоне» – на работах, в патрулях, на занятиях, на каких-то заданиях… Еще на одной кровати спал мальчишка, тоже кадет, но приехавший с «поездом» из Нижнего Новгорода – точнее, проезжал его старший, витязь, а парня подранили, и он остался тут долечиваться, чтобы на обратном пути присоединиться к своим опять. Митька Зайцев и Денис Кораблев боксировали около двери запасного выхода – довольно лениво, правда. Борька Мигачев что-то подрисовывал на своей картине – он под нее занял целую стену, просто взял и однажды, еще год назад, нарисовал на штукатурке где-то добытыми красками солнце, лес и реку. Ругать его никто не стал, и он с тех пор частенько что-то добавлял к рисунку. То стога на лугу, то дом на берегу реки. Над ним даже не посмеивались – смотреть на рисунок было приятно, и иначе как «Картина» его никто и не называл. Тем более что Борька на самом деле умел рисовать, как выяснилось. Он и для стенгазеты делал рисунки, и для поселковой стоштучной тиражки, и просто зарисовки в большой альбом. Васька Анохин и поляк Богуш играли в шашки. Тим Семибратов возился со своим автоматом, точнее – с планкой для прицелов.
Сашке тут нравилось. Вернее… ему тут было спокойно. Тут все были свои, и в казарме у него было место – левый ряд, третья от входа кровать. Самая обычная кровать, панцирная сетка, в ногах – стул и столик-тумбочка с лампой для занятий, в головах – стойка для оружия, шкафчик для одежды и всего прочего. Личное место кадета Шевчука.
Иногда, впрочем, Сашке казалось, что он спит и все это видит во сне. А иногда наоборот – что он спал раньше и видел во сне, что в шестнадцатиэтажке на пятом этаже у него была своя комната. И компьютер. И стереоцентр. Иногда он вспоминал эту комнату очень подробно, а иногда – наоборот, не мог вспомнить простейших вещей. Кажется, в мобильнике были какие-то фотографии, в основном из летнего лагеря, где он отдыхал в те дни… Но мобильник лежал на складе, мобильники у всех кадетов отобрали витязи, не объясняя, почему. Да и села давно батарея.
«Нет, – подумал Сашка, садясь за столик и стягивая свитер. – Последний раз на мобильник я фотографировал уже потом, сильно потом, перед последним боем с настоящими вражескими солдатами».
Да… Батальон ООН был составлен из европейских солдат – дисциплинированных и хорошо обученных. Кроме того, они, видимо, понимали, что дисциплина и спайка – хоть какой-то залог возможности остаться в живых среди того, что творится вокруг. Может быть – Сашка потом иногда думал об этом, – они в принципе и не хотели вступать в бой, просто пробивались… Куда? Куда-то. На родину, была же где-то и у них земля, на которой они родились, где их кто-то ждал… А может, все еще продолжали выполнять какой-то приказ, кто знает? Не меньше пятисот человек, бронетехника, а том числе три танка «Леопард». Еще с ними было «усиление» из сотни исламистских боевиков – слишком тупых, чтобы понимать глобально происходящее, и ненавидевших русских природной ненавистью бездельника и работорговца, ненавистью, смешанной с завистью и страхом. Тот еще компотик.
У Воженкина людей было меньше. Человек двести солдат из разных частей, столько же гражданских с разным (иногда очень серьезным, впрочем) оружием. И обоз с теми, кто не мог воевать. Не с «детьми и женщинами», как это определялось раньше, а именно с теми, кто физически не мог воевать. А те, кого раньше называли детьми, и женщины почти все были вооружены…
Сашка помнил, что тогда почти всеми владела апатия и непонимание того, что надо делать дальше. Когда стало понятно, что боя с появившимся врагом не избежать, все даже как-то оживились, бой давал определенность и цель, снова делил мир на своих и врагов. А вот как назывался городок, в котором все происходило, – Сашка не помнил. В городке еще кто-то жил, кто-то даже отстреливался от вошедших в город первыми исламистов, но разрозненно.
Воженкинцы прихлопнули боевиков разом, без разговоров и особого труда, как гнилой помидор каблуком. По-тихому просочились на окраину, замкнули кольцо и за десять минут, не больше, перебили всех, никого не беря в плен, хотя желающих сразу нашлось очень много. Сашка тогда уже считал себя ветераном… Но с танками до этого он дела не имел.
Ооновцы пошли в атаку штурмовыми группами, бронетехника поддерживала удар. Сашка до сих пор помнил – хотя это было не самым ярким и не самым жутким из того, что он увидел за последние годы, – раскисшее заброшенное картофельное поле, утыканное серыми тростинками жухлых сорняков, серый дождь из противно беременного неба, ветер и склоненные фигуры. Тоже серые. Глупо это было. По грязи на поле нельзя было бежать. И ползти было нельзя без риска захлебнуться. Воженкин это увидел сразу и боялся только «брони». Поэтому приказал ее сжечь…
Сашка вызвался сам. Да многие вызвались. Не от какой-то храбрости или ненависти к врагу – храбрость давно стала обыденностью, а ненавидеть этого врага уже не имело смысла, – просто момент боя забивал тоску и ужас жизни.
Воженкин выбирал подростков – они были сильней детей и быстрей и гибче взрослых, все разумно и логично.
Они вчетвером спустились в овраг, уходивший через поле косой стрелой. Овраг был заполнен холодной густой жижей, доходившей до пояса, кое-где – до горла. Идти было трудно, черная гуща расталкивалась нехотя, липла и отвратительно разила чем-то химическим, пластмассовым, неживым. Сверху лило и лило, дождь тоже вонял – пластмассой и гнилью. Впереди шли Илья, сын отрядной врачихи, и Васька, он прибился к отряду только что, в городке. Артем, казачонок с юга, и сам Сашка – сзади. У Ильи и Сашки имелось по две «Мухи»…
Сашка не помнил, что он почувствовал, – вроде толчок опасности, заставивший его рвануть Артема за рукав ближе к краю. Он сам тоже передвинулся, как мог быстро, туда и замахал рукой, ожесточенно шипя Илье с Васькой, они даже обернулись… но опоздали. Надо было не оборачиваться.
Наверху, в сером мокром небе, появились круглые черные головы с мутными бликами на месте глаз, плечи… Раздался непонятный истошный крик: «Нerre gud, ryssar!»[11]. И тут же – очереди, не похожие на сухой деловитый треск «калашниковых», звонкие, густые, почти музыкальные. Илья упал сразу, ничком, а Васька крутанулся, неловко повалился набок, начал тонуть, выплевывая мерзкую жижу и кровь, – и, к счастью, в него попали еще раз, в голову.
Потом Артем махом выпустил в тех, наверху, полмагазина, и они исчезли, взорвавшись темными брызгами и ошметками. Мальчишки, не сговариваясь, рванули на склон. Склон плыл, осклизал, проседал. Они ползли по нему наверх вечность. Сашка знал, что сейчас наверху появятся еще круглые головы, раздастся красивая стрельба, и он упадет в грязь и утонет, перестанет существовать. От ужаса хотелось перестать лезть и покориться склону, грязи внизу, дождю сверху – и пусть все кончается, потому что невозможно жить среди такого ужаса… Артем, как видно, ощущал то же самое, потому что вдруг тонко монотонно завыл, не сводя с края оврага расширенных мокрых глаз, – и этот звук был таким кошмарным, полным страха, ненависти, тоски, безнадежности, что Сашка понял, что сходит с ума…
Они вылезли на край раньше, чем еще двое добежали от грузно идущего в полусотне метров танка. Бежали – ползли, как мухи по старой клейкой бумаге. Артем, не переставая завывать на одной тонкой жуткой ноте, метнул им под ноги «лимонку», она густо, но очень тихо хлопнула, подняв небольшой фонтанчик грязи, тот, что бежал первым, сломался пополам, встал на колени и, уткнувшись головой в шлеме в жижу, застыл. Голова утонула по шею. Второй хотел выстрелить, но, кажется, заела винтовка, и Артем пустил в него все, что оставалось в магазине, уложив наповал. Сашка между тем, перетащив себя через мылистый край, упал за лежавшие один на другом трупы первых двух ооновцев, приготовил, спеша, но точными движениями, обе «Мухи».
Танк начал разворачиваться, но не успел. Первую гранату Сашка вогнал в борт кормы, вторую – в основание башни. «Леопард» сперва остановился, потом огрызнулся длинной, но неприцельной очередью из зенитного пулемета… и вдруг сперва густо задымил, а потом разом вспыхнул. Пламя металось и по-змеиному шипело под дождем, но не гасло…
Остатки ооновского батальона, потеряв всю бронетехнику и множество убитых, попытались отступить за дорогу, пролегавшую в километре за полем. Но Воженкин послал туда полсотни бойцов на последней БМП и спешно найденных и заправленных машинах. Они проскочили по асфальту, соединявшему городок с автострадой, и встретили отступающих густым огнем. С поля не ушел никто.
Потом бойцы долго бродили по полю, с трудом вытягивая ноги из грязи, в которой они вязли по колено. Искали в основном продукты – в общий котел, – но брали все, что каждый считал нужным. Добивали раненых – впрочем, их было очень мало, большинство захлебнулись в раскисшем черноземе. Были и живые, хоть и всего несколько. Они надеялись перележать на поле до темноты и как-то выползти; может, кому и удалось, но вряд ли.
В том бою – последнем серьезном бою с регулярной частью оккупантов – погибли многие. Сашка вспоминал одного писателя – сам он его книг не читал, но читал кое-кто из старших, Воженкин читал тот же. Сашка очень обрадовался и удивился, когда к ним прибился этот человек с еще десятком других – хорошо вооруженные и снаряженные, но полуголодные и очень вымотанные. У писателя были прозвища – Леший и еще Комиссар, и он больше всего беспокоился за свой рюкзак, где в большом тройном пакете лежали запаянные в толстый полиэтилен почти три сотни дисков дивиди.
Сейчас эти диски в местном хранилище. Там и правда оказалось очень много интересного и нужного, хотя и без особой системы, личный архив, в котором легко разбирается только хозяин, – пришлось попотеть… А писатель похоронен на окраине того города. Города, конечно, уже нет давно, а над братской могилой – два-три метра слежавшегося снега. Но, подумал Сашка, он, наверное, был бы доволен, узнав, что его диски выжили…
А лучше бы и он сам выжил. Он был хороший человек. Умный и храбрый… Они тогда вломились во двор, где кричали, и Сашка сразу выстрелил в одного бородатого ублюдка, который ждал своей очереди, а писатель – в другого, который трахал на крыльце кричащую женщину. Еще один – бросился сбоку, он там тихо-незамеченно гадил под забором, успел вцепиться в автомат писателя, а другой рукой с визгом замахнулся ножом. Писатель отпустил автомат и перерезал ему горло раньше, чем тот успел ударить, – выхватив из ножен на левом предплечье кинжал тем же движением; он обожал холодное оружие. Толкнул от себя булькающий кровью труп – и тут же из сеней выстрелили. Из темноты. Сашка выстрелил в ответ, попал, оттуда с хрипом вывалился носатый хиляк в зеленой повязке на черных патлах… и только потом увидел, что и хиляк – тоже попал. Писатель сел – не упал, а сел, с усилием – в проеме калитки, аккуратно вытер и убрал на место кинжал. Покачал головой со странным огорчением, почти комичным.
«Черт, обидно – не солдат, а крыса зеленозадая… ладно, пойду посмотрю новые мес…» – сказал он, усмехнулся, покривился, мягко завалился назад и умер. Воженкин сам потом таскал и постоянно проверял его рюкзак – не случилось ли чего…
– Сашка, ты спишь, что ли? – Митька чувствительно стукнул Шевчука в спину. – Пошли, лекции же еще.
У Митьки было круглое веселое лицо. Лопоухое. От коротких «по приказу» причесок он жутко страдал и держался подальше от девчонок, потому что был уверен, что они над ним смеются. А когда Воженкин присвоил ему позывной «Зайчик» – Митька так набух губами, так молча посмотрел на витязя, что Воженкин поперхнулся и поправил на «Зайца». Это звучало солидней, хотя сам Митька от этого солидней выглядеть не стал. Он и боксом-то всерьез занялся, чтобы поднять самоуважение, Сашка в этом был уверен.
Митька появился в поселке, уже когда они тут обжились. Зайцев больше ста километров тащил на снегокате полумертвую от истощения и изнеможения, но живую мать, а сам весил двадцать пять килограмм. Не мог он не то что тащить кого-то, но и сам-то ходить был не должен, так сказал Йост. Даже ползать уже был не должен.
Но Сашка сам это видел. Своими глазами видел это. Видел, запомнил. И сейчас только кивнул – мол, иду.
Хотя ходить особо никуда было не надо. С потолка просто спускали на цепях длинный стол, за него усаживались со своими табуретками кадеты – и пожалуйста, готова комната для занятий. По вечерам чаще всего читали лекции и проводили семинары и практикумы по чисто теоретическим предметам. Причем по таким, о которых Сашка в прежней жизни и не слышал толком. Логика, эвристика, мнемоника, теория управления и еще много-много всякого. Кадеты как раз успели рассесться, когда в помещение вошел доцент Сипягин – его лекции как раз сегодня.
Выслушав доклад дежурного и буркнув что-то насчет малого количества людей, витязь прошелся у стола, явно собираясь с мыслями. Кстати, отсутствие на занятиях даже по уважительной причине не избавляло никого от необходимости знать материал, который ты «пропустил». Это Сашка уже давно понял. Так что…
Сипягин был так же не похож на «типичного доцента», как Воженкин – на «типичного военного». Высокий, в белом свитере с аккуратно отвернутым толстым воротом, в синих джинсах и белых с коричневым обшивом бурках, с двумя револьверами на украшенном серебром поясе, с чеканным лицом, светловолосый, еще молодой, он скорей напоминал киношного «крутого плохого парня». Могло показаться, что Сипягин форсит, но его поведение совсем не являлось форсом. И револьверы у него служили не для украшения, и витязем он был не за красивые глаза…
Вообще Сипягин говорил с расстановкой, очень часто уснащая речь междометиями. Но только не на лекциях, которые, кстати, читал без конспектов. Вот и теперь шестеро мальчишек слушали с искренним вниманием, как им объясняют теорию власти.
– Одна из вещей, которых нам ни в коем случае нельзя допустить в будущем, если мы не хотим неизбежного повторения катастрофы, – это возрождение идеи разделения властей. При которой принимают законы, исполняют их и судят по ним – разные люди. Эта система принесла человечеству множество бед и не могла их не принести. Между тремя ветвями власти возникала конкуренция, неизбежная при крайне низких и все более и более понижавшихся с годами моральных качествах «слуг демократии» любого ранга. Люди же оказывались между этих жерновов просто-напросто зернами, об интересах, судьбе, жизни которых никто на деле не думал, хотя красивых слов было произнесено много. Что еще более страшно – даже честные люди в такой системе подсознательно верили, что ошибку, совершенную им конкретно, исправят «на других этажах» той же системы.
– Неужели люди были настолько глупы? – спросил Анохин, подняв руку и дождавшись кивка. Это разрешалось, главное, чтобы преподаватель был не против отвечать на вопросы.
– Нет, – покачал головой Сипягин. – Я даже думаю, что дело тут не в подлости или жестокости. В основании идеи разделения властей лежала казавшаяся очень разумной, почти спасительной мысль: человек в основе своей плох, и чем больше ограничителей на его пути поставлено, тем меньше шансов, что он совершит ошибку. Но это было хорошо лишь на словах и первое время. В реальности, как я уже сказал, подобная система расхолаживала, приучала ее членов к безответственности и благодушию и открывала огромное поле для жульничества, подковерных игр на всех уровнях – ну а страдали опять же обычные люди… На самом деле, если мы хотим добиться действительного счастья, нужно не воздвигать стены и врезать замки – а вырастить человека, которому не будет нужды в замках и стенах. То есть нужно изменить не систему, а человека. Человек старого образца в конечном счете развалит и искорежит любую систему вообще, так как в основе всех его действий лежит – пусть и глубоко спрятанная! – мысль о личном благополучии. А выращивать нового – сложно, долго и опасно. Лучше нагородить барьеров и надеяться на то, что они непреодолимы. Но они преодолеваются всегда. Или сгнивают. Или под них подкапываются. Или их перепрыгивают. Вариантов масса. И только если в самом человеке есть что-то, что ему безошибочно подсказывает: «нельзя!», или «делай!», или «пора!», – тогда можно быть спокойным за общество.
– А если я совершу ошибку? – допытывался Васька.
Сипягин пожал плечами:
– Ты будешь наказан за нее. Возможно – смертью. Но в любом случае – тот, кто придет за тобой, учтет твой опыт и твоей ошибки уже не совершит.
– Не очень-то приятная перспектива, – заметил Богуш.
Сипягин сухо улыбнулся ему:
– Ты волен выбирать. Изначально выбирать. Будучи оповещенным о возможности вот такого финала. Если ты не чувствуешь себя достаточно умным, смелым, сильным, не ходи по этой лестнице. А если ты спешил, если ошибался в себе или специально решил забраться наверх, чтобы подличать, – лестница под тобой провалится. Вариантов нет… Да и вообще, знаешь, когда говорят о вариантах этического поведения – это почти всегда самооправдательная ложь; в лучшем случае – честное заблуждение… ничуть не менее опасное.
Он прошелся вокруг стола – медленно, глядя в пол. Мальчишки следили за ним с неослабным вниманием. Вновь вернувшись на место во главе стола, Сипягин уперся в него широко расставленными руками (стол качнулся) и оглядел слушателей. Негромко сказал:
– Вы все еще помните тот мир, что был раньше. А ваши дети уже не будут его знать. Их будущее – только в ваших руках.
Он качнул стол снова, уже нарочно. Мальчишки машинально удержали стол – все разом. Сипягин кивнул:
– Да, только в ваших руках… А теперь покажите-ка конспекты.
Глава 8Дворяне и пионеры
В небо костры, да, в небо костры,
На пепелище старого мира.
Все мы чисты, да, сегодня чисты:
Марш сквозь метели, порвана лира.
Свиньи чувствовали себя просто замечательно. Завхоз Дмитро Сергейчук, опираясь на верх загородки, почти с умилением смотрел на ряд мощных пятачков. Воистину они являли собой прямое доказательство того, что мир неистребим.
Сашке свиньи не нравились. Вообще из всей живности ему нравились собаки, а все остальные… их же все равно есть потом. Еще не хватало полюбить какого-нибудь поросенка, а потом участвовать в его убийстве… Впрочем, в Сергейчуке с истинно народной мудростью уживались любовь вот к этим пятачкам и свинине. И главное – без противоречий.
– И на будущий год будет у нас сало, – мечтательно сказал завхоз и даже удостоил взглядом Сашку, который заканчивал возиться с шестернями транспортера. – Эх, Санек… Ты знаешь, что такое сало? Сало – это…
– Да что я, сала не ел, что ли? – неосмотрительно буркнул Сашка, со щелчком закрывая кожух.
Сергейчук кровно оскорбился – немедленно и тяжко.
– А что – ел, что ли?! – передразнил он кадета. – Сало он ел! Какое ты сало ел?! Жир магазинный в пластиковой пленочке?! Генно-модифицированный?! Сделанный на погибель славянству?! Не с него ли и война началась?! – возвысил он голос, но потом презрительно махнул рукой: – Тьфу. Разве это сало?! – Он вздохнул. – Сало – это вот что… – начал он, но вдруг угас и не стал читать лекцию о салопроизводстве, чего Сашка побаивался. Тем более что, как солить сало, Шевчук знал неплохо. – Иди отсюда. И скажи, чтобы больше тебя на такие работы не присылали. Подозрительный ты. Очень. Проследить за тобой надо.
Сашка мысленно усмехнулся. Сергейчук не только обожал сельское хозяйство. Он, в прошлой жизни юрист, был еще и очень хитрым и с удовольствием косил под слегка сдвинутого крышей «хохла»-конспиролога. Видимо, в прошлой жизни ему это помогало с его взглядами оставаться на плаву, а сейчас просто не хотелось расставаться с маской. В хозяйстве его практически всегда царил образцовый порядок, а как завхоз стрелял, Сашка и сам видел не раз.
– Я прослежу, – пообещал Шевчук, выходя. – И вообще, дядь Дмитро, мы ж оба «чуки», нам друг друга держаться надо, а то эти… как их…
– Москали, – подсказал Сергейчук с удовольствием. – Кляти москали.
– Во, они самые, точняк… Они же опять мир захватят. И все наши старания свинье под хвост…
И выскочил за дверь, в которую несильно ляпнулось что-то мягкое. Похоже, пакет с комбикормом.
Снаружи похолодало. Застегивая куртку, Сашка затрусил по тропинке к казарме, думая только о душе. И сердито обернулся на бегу, когда его окликнули:
– Сань! Шевчук, Санька!
В штабном помещении поселка – небольшой комнатке – собрались пятеро витязей. Они сидели вокруг круглого стола, в центре которого в грубоватой чаше – на подставке в виде ладони – горел живой огонь. Шло обычное вечернее рабочее совещание, и предметом обсуждения сейчас, уже почти в финале, был довольно отвлеченный вопрос, чего обычно не случалось, – недавняя инициатива Романова, озвученная по радио для всей сетевой системы РА.
– Дворяне, – странно хмыкнул майор Локтионов. Сипягин покрутил большими пальцами одним возле другого и высказался, глядя в стол:
– Могут быть… эм-мэ… нежелательные асоциации, знаете ли.
– У кого, какие ассоциации? – уточнил Воженкин. – Люди вчерашнего дня толком не помнят, а кто помнит – с удовольствием забыли бы.
– И все-таки товарищу Романову следовало бы подумать, – настаивал Сипягин. – Эдак он себя императором объявит… – Вокруг стола прокатился хохоток. – Тем более что фамилия… мнэм… подходящая.
Хохоток превратился в короткий взрыв хохота.
– Кстати, – смеявшийся вместе со всеми Воженкин кивнул Сипягину, – у вас-то фамилия тоже подходящая. Был такой министр при последнем императоре – Сипягин, кажется? – Доцент кивнул, не поднимая глаз, – похоже, он все еще улыбался. – Это мне будет нелегко… – И вдруг посерьезнел: – Вы вот как хотите, а я лично, если ему придет в голову такая мысль… в общем, я его поддержу. Не вижу причин не поддержать, знаете ли.
Сипягин поднял внимательные глаза:
– Хм. Название «Империя»… э… несколько, мне кажется… как бы… не соотносится с декларируемыми нами политическими и экономическими постулатами нового мира…
– Почему? – тихо, резко и коротко спросил Воженкин.
Ответом было общее изумленное молчание.
– Э… знаете ли… я… – Сипягин вдруг усмехнулся и признался: – Если честно – я не знаю. Да, действительно – никакого реального несоответствия… нет. Возможно, эта моя неприязнь – всего лишь атавизм. И как знать – может быть, вы правы. Но, мне кажется, пока речь об этом не идет?
– Не идет, – подтвердил Воженкин. – Какая там империя, если… а! – Он досадливо и с горечью махнул рукой. – Кстати, что там с вашей прошлой инициативой? – Он кивнул Захаркиной, единственной женщине среди присутствующих.
Еще молодая, очень красивая, хотя и с короткой стрижкой, Захаркина чуть откинулась назад, на спинку стула.
– В общем-то, я ее уже двинула в массы, как раньше говорилось, – сообщила она буднично. – Половцева с охотой за это взялась. Думаю, что и слушать ее будут охотно – и не только девчонки. Но стоит все-таки подождать, такие вещи можно подсказать сверху, но никогда не стоит навязывать.
Воженкин кивнул. Отодвинул по столу, потом убрал в карман блокнот, кивнул снова, поднимаясь:
– Таким образом, повестка на сегодня у нас исчерпана. Товарищи…
Поднявшиеся витязи молча вскинули вверх правые руки. Пламя в чаше, дотоле ровно горевшее, словно бы ожило, выросло, взметнулось вслед за ними, почти соприкоснувшимися кончиками пальцев над столом.
– Именем Огня, – сказал Воженкин. – Помни.
– Во имя Огня, – был тихий четырехголосый ответ.
И даже скептическое обычно лицо Сипягина было спокойным и сосредоточенным. Тем не менее он, перед тем как выйти, пробормотал самому себе:
– Да… это будет очень странный мир… – но тут же добавил еще тише: – А может быть, странным был тот, который ушел?
Он тряхнул головой, заложил большие пальцы за ремни револьверных перевязей и шагнул в коридор.
Ленка Половцева – с мужем (так они отрекомендовались) Денисом и совсем мелким, года не было, сыном Сашкой появилась в поселке не так уж давно, но быстро «выдвинулась» на сложнейшей, изматывающей работе – с детьми и подростками. В Круг ее пока не брали, да она вроде бы и не очень стремилась. Лет Ленке было не больше двадцати, хотя выглядела она постарше – но все равно, Сашке она нравилась, если честно. Веселая, решительная, быстрая… Иногда он думал, что, не будь у нее мужа, он, Сашка, запросто женился бы на ней сам – а что? Не такая уж большая разница в годах-то… Поэтому недовольство в голосе у него, когда он ответил «ну что?» на ее оклик, было скорей наигранным. Застегнув куртку наглухо, он надвинул капюшон, натянул перчатки и стал ждать, пока спешащая Ленка доберется до него через сугроб.
Получалось это у нее ловко. Теплая легкая бекеша (не куртка, а именно бекеша недавней местной выделки) Ленки была строго перечеркнута ремнями – плечевым, с офицерской сумкой, и поясным, на нем висела рыжая кобура со старым «парабеллумом», настоящим фашистским, со свастикой на рукоятке. На правом рукаве ярко цвел черно-желто-белый шеврон, ниже – новенькая эмблема Хадарнави, поражающего Ангро Манью, далеко не у всех дружинников такие имелись пока. Ушанка – «уши» шапки были связаны на затылке, чтобы прикрыть уши настоящие, хозяйские, – сидела на голове, как влитая. Ватные штаны почти не портили фигуру и были аккуратно забраны в черные легкие чесанки, подшитые кожей. Кожаные перчатки на меху болтались на подшитых к рукавам резинках. Если бы Сашка не знал совершенно точно, что Ленка почти каждый день бывает «в поле», то решил бы, что она не вылезает из кабинета, честное слово.
– Оп. – Она сделала последний прыжок и, отряхнув от снега коленку, встала перед Шевчуком. – Добралась… Мне мальчишки сказали, что ты у Сергейчука, я туда – а тебя там уже нет… Саш, ты мороженое любишь?
– Люблю… – ошарашенно ответил Сашка. И даже посмотрел на руки Ленки – словно ожидал в них увидеть по «Бодрой корове». Конечно, там ничего не было, и Шевчук немного разозлился: – А что? У тебя аппарат завелся?
– Нет, – призналась Половцева. – Просто принцип такой… психологический. Если хочешь начать серьезный разговор, ошарашь собеседника каким-нибудь неожиданным вопросом.
– Половцева, – Сашка уже начал злиться сильно, – ты что, нафталином на складе обнюхалась?
– Не сердись. – Ленка положила руку на плечо кадета. – Разговор-то правда серьезный. И учти – у меня санкции Круга.
Сашка забеспокоился. Буркнул хмуро, тряхнув плечом:
– Говори давай… Что случилось?
– Ты, Саш, хорошо умеешь младшими командовать, – серьезно начала Ленка. – Я много раз замечала. И по делу, и не ручки на груди сложа, и без лишнего гавка.
– Я?! – Сашка вытаращился. – Лен… ты правда что-то не то говоришь. Я их терпеть не могу… – Он осекся, задумался, поправился: – Ну не то что терпеть не могу, мне все равно просто. Приказывают – работаю с ними. Приказывают – вон у свиней транспортер чиню. Или в патруль еду… Да и сколько раз это было?!
– Почти двадцать раз, – заметила Половцева.
Сашка подумал и согласился:
– Ну да. Было.
– И они сами о тебе очень хорошо говорят. В поселке родители тебя очень уважают – именно из-за этого.
Сашка потер лоб сгибом пальца. Приоткрыл рот. Пожал плечами. Ничего не сказал – что тут говорить? Открытие, вот и все. А Ленка продолжала:
– Ну вот дальше смотри. Вот вы – кадеты. Есть у вас эти младшие…
– «Букашки», – уточнил Сашка.
Ленка поморщилась, но поправлять не стала, заговорила снова:
– А сколько в поселке еще ребят и девчонок? Ну, младше четырнадцати?
– Не знаю…
– Саш, ты витязем собираешься стать? – укоризненно спросила Ленка. Мальчишка кивнул, ощущая себя не выучившим важный урок. – Так вот, их там – ШЕСТЬСОТ СЕМЬДЕСЯТ ТРИ. Как ты думаешь, кем они вырастут?
Сашка опять пожал плечами. Совершенно идиотски. Подумал. Половцева молчала с насмешливой укоризной, и он пожал плечами в третий раз. Разозлился на себя и бросил:
– Да какая мне разница?!
– Ой ты какой! – совсем по-девчоночьи покрутила головой Ленка. – Ты будешь, значит, витязем, весь в белом и героический, а они что – я так понимаю, на полях тебя «обеспечивать» будут и в ведомостях крестиками расписываться? Хлеб им печь по домам хоть разрешишь или на твоей пекарне будут, за проценты?
Сашке стало не по себе. Стыдно и как-то страшновато.
– Не гни, – упрямо возразил он. – У них школа есть, и тюкают их в сто раз меньше нашего…
– И потому они все к вам хотят, – добавила Ленка.
– Да не можем мы всех взять! – взорвался Сашка. – Половцева! Я-то тут вообще при чем?! Каждый месяц устраивают испытания для всех, вон витязи сами отбирают, кого хотят, но что делать, если большинство не подходит?!
– Дубина ты, Шевчук, – сказала Ленка печально и толкнула Сашку в лоб пальцем. Он сердито отмахнулся. – Я что – об этом тебе говорю? Чтобы вы их всех к себе взяли? Тогда кто работать будет? Кормить вас, одевать-обувать?
– Тебя не поймешь. – Сашка пнул сугроб. – То меня в эти… феодалы записала. То спрашиваешь, кто меня будет кормить.
– Не понимаешь, потому что тебе эта зима мозги отморозила, – отрезала Ленка. Похоже, она тоже рассердилась. – Если бы я знала, что ты такой тупой, я бы кого другого выбрала. И что в тебе витязи нашли?!
– Ленка… – угрожающе начал Сашка.
Половцева помахала перед его носом пальцем – так, что даже воздух засвистел:
– Молчи и слушай!
– Йеппическая сссила… – Сашка развел руками. – Как тебя Денис терпит… Я слу-ша-ю. Это ты ничего не говоришь. Вернее, пургу какую-то гонишь. А я-то думал – хорошо бы на тебе жениться…
– Что?! – Ленка нахмурилась и… рассмеялась. – Ой. Ладно. Извини. Слушай всерьез. Понимаешь, все это, – она повела вокруг рукой, – оно кончится когда-нибудь.
Сашка посмотрел вокруг тоже. Улыбнулся – немного недоверчиво. Ленка неожиданно очень ласково и необидно сказала:
– Маленький ты все-таки еще… Кончится. Будет какая-то жизнь. И какая она будет – от нас зависит.
Сашка вспомнил сегодняшнюю лекцию Сипягина. И кивнул. Молча. Ленка продолжала:
– И что получится? Что все вокруг только и умеют стрелять без промаха да работать, чтобы выжить. Кроме витязей. И что тогда вам делать? Отбирать у людей оружие? А с какой стати, они что, не воевали рядом с вами? Заставлять их и дальше работать? А как? У них оружие… да и кем вы тогда будете, а? А ведь многие из них еще и скажут: а все, кончились страшные дела, можно опять… как раньше. Найдутся. Скажешь – нет?
Сашка задумался. Он честно вспоминал всех людей из поселка. Нет. Никого из них он не представлял – «как прежде». Они были смелые. Честные. Хорошие. Странно… вроде он о них не думал – а ведь, оказывается, думал. Именно так и думал. Сам не понимая, не осознавая. Нет среди них таких…
А вдруг – пока нет? Пока можно и нужно держаться друг за друга? А потом… А язва Ленка тихо прочла:
…И те найдутся, которые
Землю очистят от мертвых.
Ею снова начнут торговать.
Все низкое вызовут к жизни —
Объявят «высоким» опять.
Забудут старые клятвы.
Могилы бойцов осквернят…[12] —
и голос у нее сорвался вдруг. Сашка тоже встревожился – от слов, от того, что за ними вставало. Он взялся за пояс, за кобуру пистолета, словно нужно было драться. Но… как? С кем?
– Ну а делать-то что? – спросил он сердито.
Ленка, все еще не поднимая глаз, примаргивая, оживилась:
– Так вот и я про что! Вот… блин… что-то в глаз… Нужно сделать так, чтобы дети там, в поселке, росли настоящими людьми. Стали лучше своих родителей. Хорошими были, не только когда плохо вокруг, а вообще… хорошими. И по-настоящему хорошими. Не добренькими, не беспомощными…
– Лен, – Сашка хмурился, – ну я ж говорю – не можем мы…
– Да я не про то! Нужна особая организация для детей. Не как ваша, не такая… военная и не с такими требованиями жесткими. И для всех, кто пожелает. И такая организация раньше была! Я про нее все знаю! Нам просто надо ее возродить – создать у нас пионерский отряд!
– Какой пионерский отряд?! – ошалело вытаращился Сашка. – Ты о чем?!
– То есть… а… – Глаза Ленки стали заинтересованными. – А. Поняла. Ты не знаешь, кто такие пионеры?
– Ну… так раньше называли военных инженеров, – вспомнил Сашка лекции по военному делу. И встревожился: – У меня по инженерке не очень. Ты же сама знаешь – я штурмовик в основном…
Теперь уже вытаращилась Половцева – и поманила Сашку за собой:
– Пошли. Пошли-пошли.
И Сашка заспешил за ней, серьезно заинтересованный…
Кабинет-то у Ленки, если честно, был – комнатка три на три, большую часть которой занимали аппаратура и книги. Именно в книги и зарылась Половцева, пока Сашка рассматривал новые рисунки на стенах – плод какого-то детского конкурса. В уме у него зазвучала сама собой песенка про «солнечный круг – небо вокруг…», тематике рисунков она соответствовала как нельзя лучше.
– Нашла, – объявила Ленка, держа в руках толстую коричневую книгу большого формата. – Держи.
Сашка удивленно глянул на Половцеву, взял книгу. Она была довольно увесистой. На обложке еще можно было различить вытертую полностью надпись, остались одни контуры букв, когда-то, видимо, золотых: «СОВЕТЫ ПИОНЕРВОЖАТОМУ».
Сашка пролистнул томик. Внутри книга оказалась неожиданно яркой, цветной, со множеством рисунков, схем и таблиц. Ленка гордо кивнула:
– На. Читай. Прочти хотя бы то, что успеешь до завтра. А завтра после утреннего построения поговорим…
Глава 9Нет места для успешных
К тебе взывают сестры и жены,
толпа обезумевших матерей,
и дети,
бродя в городах сожженных,
взывают к тебе:
«Скорей, скорей!»
Они обугленные ручонки
тянут к тебе во тьме, в ночи…
Во имя счастливейшего ребенка
латы готовим, острим мечи…
К тому моменту, когда начало «светать», то есть когда небо из непроглядно-черного и вяло шевелящегося стало рыже-коричневым и активно движущимся – отряд прошел почти восемьдесят километров. Майор Локтионов, десяток дружинников и трое кадетов, в том числе – Шевчук, шли всю ночь и определенно успевали. Они даже успели отдохнуть полчаса после того, как вышли на место, хотя на легких нартах с ними были «Утес» и 82-миллиметровый миномет. Правда, личный груз каждого – двухлитровая фляга с водой, пачка пеммикана, спальник. Весь остальной вес составляли боеприпасы и снаряжение.
Банда попалась в ловушку на повороте старой дороги. Ветра не давали тут особо залеживаться снегу, хорошая машина могла пройти по дороге даже сейчас, но около Цыг-бойни в любом случае приходилось сбрасывать скорость почти до нуля, а видимость полностью ограничивали кусты по сторонам, забитые снегом и превращенные почти в стены.
Цыг-бойней это место называли потому, что сразу после того, как сбежала в полном составе вся областная власть, местные жители привезли сюда и, убив, покидали в большой овраг больше восьмисот человек – наркоторговцев с их семьями. Впрочем, по традиции в этих семьях наркотой торговали все, так что подобное разделение было условностью. Миновать его по нынешним погодам не мог ни единый караван, в котором имелась хотя бы одна машина. А в банде их было минимум две. И не меньше полусотни стволов. В двухсоткилометровой округе банда была последней, если не считать еще одну – возглавляемую бывшим крупным правозащитником по кличке Адамыч. Ему не столь давно удалось ускользнуть от витязей буквально в последний момент. Правда, он лишился при бегстве почти всех подельников и сейчас РА не особо занимал.
«Засада на повороте» была классикой огневого мешка, и то, что в банде имелось не меньше тридцати стволов, давало повод Локтионову считать, что у него – подавляющее превосходство. Но он все-таки подстраховался. Из троих кадетов он оставил при себе вестовым Артема, а Денису и Сашке отдал приказ прикрывать с тыла с разных направлений позицию установленного в снежном окопе в полусотне метров от дороги миномета. На всякий случай. Витязи многое делали «на всякий случай», даже не понимая, почему, – если бы их кто-то спросил напрямую, они бы не смогли объяснить. Но это работало. Всегда.
Сашка, конечно, обиделся. Но выполнять приказы для него уже давно стало частью натуры, и он, замаскировав лыжи на общей стоянке, отошел от минометной ячейки туда, где начиналось бесконечное заснеженное поле, а слева шел неглубокий овраг, даже скорей промоина, сейчас почти заровненная снегом. Там он устроился между кустов и стал практически не виден.
Он всматривался, слушал и внюхивался, держа наготове автомат, – небрежно, как держат оружие только те, кто в нем абсолютно уверен. Многие друзья Сашки предпочитали к автоматам большие 70-патронные «барабаны», но Сашка не собирался изменять тройным «бутербродам» обычных 30-зарядок. Горловинами вверх, с прокладками из плотного пенопласта, все, как положено… Потом – шума машин он не слышал, снеговая стена на кустах мешала – коротко хлопнул миномет. И через пару секунд разорвалась мина.
Бой начался…
Бандиты сломались почти мгновенно. Ответный огонь был шумным, но неприцельным, и его почти заглушали разноголосые, полные дикого, утробного, подавляющего ужаса вопли: «Витьки́!» У банды были мощный снегоход, с закрытой кабиной, с установленным в ней «ДШК», и «ГАЗ-66», у которого в кузове стояло по бортам четыре «ручника» «РПК». Но в грузовик попала вторая, предпоследняя из выпущенных мин, а массированный, выверенный огонь, почти в упор открытый по колонне, кого свалил сразу, кого согнал в предательски глубокий снег на противоположную обочину, по которому можно было разве что ползти. Фактически бой на этом кончился. При всей своей показной крутости бандиты смертельно боялись витязей, как всегда и везде боится пустодушный убийца того, за кем – нечто большее, чем собственное «я». Боялись до столбняка. Много раз в разговорах между собой они снова и снова повторяли, убеждая себя, что «витьки» – они как мы, только понтов много», что по-другому не бывает, что никто не живет иначе… и сами почти уверились во всем этом, в том, что РА – просто еще одна людоедствующая банда.
Тем страшнее было внезапное, потрясающее, как удар тока, прозрение. Оно пришло ко всем бандитам сразу, независимо друг от друга, по непонятным им самим причинам. Пришло из снов – пришел судья и палач в одном лице, и ничего ему не противопоставишь и не вымолишь прощенья. Отказавшихся от всего человеческого охватил такой же нечеловеческий, животный страх, затмивший разум полностью. Главарь – самый мощный, самый отважный хищник – около снегохода, из которого стреляли заполошно два пулемета, еще свирепо, истошно орал, размахивая «береттой», пока не заткнулся один пулемет, и стрелявший из него, не выдержав неотвратимого ужаса, вывалился в снег и по-звериному на четвереньках побежал в сторону, но почти сразу завалился в сугроб с развороченным затылком… а пулеметчик второго не сполз в люк, недоуменно скуля и кашляя на сиденье кровью. Тогда зверь метнулся за руль, не глядя на заднее сиденье, где скорчились обе его самки с тремя маленькими детенышами, – и его вышибло наружу ворвавшееся в кабину тяжелое тело. Он успел выстрелить, но мощный удар выбил пистолет в сторону, и в черном перчаточном кулаке, взлетевшем в небо, тускло, снежно сверкнула сталь. Бандит перехватил руку, сопя и рыча, стал ее отталкивать, сам пытаясь достать нож, – но вторая рука навалившегося сверху жуткого призрака врезалась в горло, за ворот бушлата, как стальной захват. Дышать стало нечем, и в разинутый рот бандита падали снежинки и капли пота медленно и неотвратимо убивающего его витязя.
Потом мир исчез для главаря…
Секрет и очарование Успешности в том, что она не делится, подается только целым куском. А еще один – что она сама по себе является и целью, и средством. Поэтому истинно Успешный никогда никому ничего не отдаст и ничем ни для кого не поступится.
Нет, если все вокруг благополучно – Успешный может поделиться сверхприбылями, особенно если речь идет о близких ему физически людях. Если все ОЧЕНЬ благополучно – то можно поделиться и с посторонними, особенно если из этого можно сделать хороший PR. Но стоит внешней обстановке измениться к худшему, и кольцо щедрот Успешного сжимается. В сущности, оно очень гибко и эластично – человек, поставивший целью личный успех, и только личный успех, любой ценой, никогда не бывает обременен моралью или даже пресловутой самоутешительной выдумкой лишенных дружбы людишек – знаменитым «корпоративным духом». У Успешного дает не душа, не сердце, не долг – расчет и рука. А это очень холодные советчики. Рубежи обороны «сдаются» внешней все более и более суровой реальности один за другим – ради сохранения личного, и только личного, уровня Успешности, – и в конечном счете Успешный остается один. Совсем один, даже если у него были те, кого он называл близкими, – так как в мире существует только он и мир существует только для него.
Именно поэтому в рюкзаке у Успешного еще оставалось мясо – замороженная человечина, конечно. Именно поэтому Успешный сумел прожить все эти три года – выжил там, где погибали даже те, кто, подобно ему, питался человечиной.
Они были недостаточно успешны, это же понятно. Цеплялись или за родственные узы, или за спайку в своем жутком коллективе – не понимая, что ничего этого не нужно, что Успешный может быть только один. И никак иначе. На самом деле Успешный – всегда ТОЛЬКО ОДИН. Раньше капиталом были акции и машины, сейчас – мясо и патроны, но ничего не изменилось. Ничего. Мир по-прежнему был стабилен и вращался вокруг Успешного…
Добычи не было давно, уже несколько месяцев. Женщину, которая была женой Успешного и матерью его детей, они убили и съели втроем месяца четыре назад, как раз когда ускользнули – очень удачно, под носом у банды – из загородного дома, который служил им кормовой базой и ловушкой больше двух лет. Потом настал черед младшего, восьмилетнего на тот момент, сына, а неделю назад Успешный, понимая, что может опоздать и подставиться, убил и старшего, десятилетнего. Это его мясо лежало в рюкзаке – завернутое в полиэтиленовый пакет из супермаркета «Пятый Континент».
Вот и сейчас – Успешный опять победил. Довольная усмешка тронула его губы. Схватка закончится, и победители – а что победителями будут витязи, Успешный не сомневался – уйдут. А он станет хозяином нескольких центнеров мяса. И будет жить дальше. А когда-нибудь все это кончится, он вернется в общество – к тем же витязям – и, конечно, быстро займет там прежнее, истинно достойное Успешного место. Ведь люди не меняются. Меняются цвета флагов, риторика, имена – но Мисс Успешность всегда на троне. И он будет уже через несколько лет стоять по правую руку от нее…
Недаром он столько шел к Успешности в своей прежней жизни…
Он был совершенно обычный паренек, и в 90-е годы ХХ века пареньку этому было всего ничего. Родители, военный и учительница, потерявшие работу в «новом мире равных возможностей», калымили где только могли. А паренек учился. В школе у него были только пятерки. Его не любили – не любили не за это, а за какую-то скользкость, расчетливость. А он уже тогда определил всех вокруг себя как «ненужное быдло». И подпитывал свою ненависть к нему. Даже учеба казалась ему чем-то вроде мести – приятно ощущать себя одиночкой, который умней окружающих.
Получив свою честно заработанную медаль, он поступил в технический вуз. И посчитал, что пришла пора взрослеть по-настоящему. Для этого нужны были деньги. Он начал совмещать учебу с работой, за пару лет накопил кое-что и поехал в США на лето, работать официантом.
Америка его поразила. Смывая чужие объедки с тарелок в душной, плохо освещенной кухне, он не замечал ни этих объедков, ни духоты, ни тесноты, ни усталой злости окружающих работяг, ни контингента, который здесь ел, – полунищие, безработные, замотанные и замученные люди, вся жизнь которых была одной сплошной безнадежной попыткой убежать от валящихся со всех сторон проблем. Нет, они были неуспешны и некреативны, это же ясно! Быдло, как и успешность, – понятие интернациональное. Зато в коротенькие промежутки свободного времени он бродил по кварталам успешных, жадно рассматривая офисы, элитные кондоминиумы, вдыхая, впитывая аромат Успешности и Свободы.
Вернувшись, заработанные деньги он потратил на получение второго – уже заочного – образования, продолжая совмещать его с подработками. Брался за все, за что платили. Даже за распространение по мелочи наркоты и съемки в мерзких фильмах (главное, чтобы было закрыто лицо). И не забывал учиться на «отлично», а также поддерживать себя «в форме» – бассейн, фитнес; форма – тоже товар и торговая марка успешности.
Не забывал он и инвестировать зарабатываемые средства. Подошел к вопросу серьезно, прочитав перед инвестированием три десятка книг про фондовую биржу, фундаментальный анализ и все такое прочее – уже сами слова эти казались ему сладкими, как недоеденные в детстве конфеты. Но на себя денег сверх необходимого для имиджа он почти и не тратил. Копил.
Пришел черед уже и институтского выпускного. Паренек получил сначала первый красный диплом, а через некоторое время и второй. При этом опыт работы у него уже был – и не один год. И накопления некоторые были. Нашел уже серьезную работу – хотя и не на самые, прямо скажем, большие деньги. Все это он делал сам. Без дурного совкового блата – просто потому, что умел тихо подсидеть, шепнуть, улыбнуться, подать, принести. Обо всем этом тоже подробно писалось в «учебниках успешности». И преподаватели в университете, и работодатели видели трудолюбивого, настойчивого, дисциплинированного и ответственного молодого человека. А что он о них думал – они просто не знали.
Страна разваливалась на глазах. Гибла промышленность, гибли образование и здравоохранение, вырождались в монстров по торговле детьми или закрывались социальные программы, бушевали валы наркомании, педофилии, бездушия. Но он чувствовал себя в этой обстановке как микроб в питательном бульоне. Вокруг издыхало быдло. До быдла ему не было никакого дела, оно само было виновато в том, что не желало себя спасать. Будь его воля – он бы просто истребил взрослое быдло физически, а детей быдла продал бы по необходимости тем, кому они нужны для бизнеса.
Что людям может быть стыдно, совестно, противно, неинтересно делать то, что делал он, что у людей могут быть совсем иные интересы и что эти интересы, в сущности, куда важней для будущего общества, страны – да государства в конце концов, – чем его коротконогая успешность, просто не бралось им в расчет. Не входило в информационное поле…
Весной 2009 года он пошел ва-банк и совершил первую на самом деле большую финансовую операцию: на все скопленные деньги купил акции Сбербанка, посчитав, что кризис – явление временное, а цена в 15 рублей для самого быстро растущего банка Европы – смешные деньги, благо до кризиса они стоили почти 100. Скопил он за несколько лет немало. А еще некоторое время спустя этот бывший мальчик продал оные акции по 80 рублей, увеличив свой капитал в несколько раз. И совершенно спокойно купил себе на эти деньги трехкомнатную квартиру в строящемся доме и новую машину.
Победу над жизнью и торжество креатива он отпраздновал свадьбой. И жену повез в свадебное путешествие не в Турцию или Египет, а на Мальдивы. В пятизвездочный отель для небыдла…
То, что случилось потом, этот безумный, не прогнозируемый никакими аналитиками, страшный, алогичный бунт быдла, закончившийся катастрофой, застало его начальником отдела динамично развивающейся компании, работником с неплохим окладом и премиями. Машин в семье было уже две, был загородный дом, каждый год они всей семьей ездили на курорты. То, что его оклад, премии, машины, квартира, дача – по простым законам капитализма оборачиваются беспросветностью жизни и зарплатой в 8–10 тысяч рублей для людей, живущих в глубинке, его не заботило совершенно. Он был горд собой и своим маленьким секретом успешности, простым секретом: он не жаловался на жизнь, на Путина, на «Единую Россию», на Чубайса, на коррупцию. Когда его однокурсники бухали, ходили по митингам, добивались справедливости (ха-ха!) – он вкалывал. Сидел дома и учил английский, испанский и немецкий. Пахал, пахал и пахал, обеспечивая себе будущее. А если кто-то живет в дерьме, то в своем положении винить стоит только себя. Стоит только начать работать над собой, пахать, быть небыдлом, любой ценой быть небыдлом – и будет и «Лексус», и квартира, и курорты…
И мясо, и патроны. Главное – не купиться на красивые слова и не вздумать расширить круг привязанностей сверх необходимого.
Успешность одинока. Хотя… может быть, потом он еще женится во второй раз. Конечно, на хорошей партии…
На человека это существо не было похоже совершенно. Даже бандиты больше походили на людей. Какая-то паукообразная белесая масса с жуткой неподвижностью лежала в снегу, именно там, в ложбинке на месте бывшего оврага – почти незаметная, даже пар от дыхания она хитро и бесшумно пускала в снег. Сашка не заметил, как она подползла. Да и потом не различил бы ее, если бы не запах.
Запах грязи. Не той, что на коже, а иной – скверны, насквозь пропитавшей мозг. Сашка умел различать этот запах очень хорошо; иногда ему казалось, что он может даже проникать в мысли вот таких Существ. Одиночек. Они были как бы не хуже бандитов, хотя встречались реже – люди, даже вырожденные, обезумевшие, стремились прижаться друг к другу в пустом холодном мире, полном смерти, продлить себя хоть как-то. Существа – нет. Они уже не были людьми ни в каком смысле слова, хотя зачастую внятно и связно говорили и чаще всего хранили в бумажниках или просто за подкладками документы, говорившие о том, что когда-то они считали себя Элитой того или иного уровня. Было что-то жуткое и закономерное в том, что в Существ превращались именно они.
И они – несли зародыши болезни. Спящие маленькие вирусы, как их назвал один злой и умелый англичанин, не так давно проезжавший через Сашкин поселок на Север. Черный Лорд Разврат, Сука Леди Подлость, Древняя Тварь Жадность, Ползучая Гадина Трусость, Мисс Б…ь Успешность, Злобный Шут Цинизм, Ее Темное Величество Равнодушие… Иногда Сашке казалось, что он видит их воочию на допросах схваченных врагов, вылетающие из их ртов в потоках нередко очень гладкой речи крохотные серые сгусточки. И думал, что дезинфекция – хорошая вещь, хотя эти сгусточки умирали в атмосфере поселка, не жили. Но все-таки – на всякий случай. А будь его воля – он бы и вовсе не приводил Существ даже на допрос.
Перед Сашкой было именно Существо. И Сашка знал, чего оно ждет так терпеливо и неподвижно. Поэтому он больше не стал медлить…
Когда что-то тяжело и сильно упало сверху, топя его в снегу, Успешный успел подумать, что это неправильно и некреативно. Потом что-то хрустнуло, он непроизвольно мокро пукнул и удивился – почему-то он видел то, что за его спиной: склонившееся над ним темное от мороза лицо, оскал белых очень ровных зубов, клок русых волос на лбу, серые безжалостные глаза – ненавистное ему по прошлой жизни лицо типичного русского быдленка с улицы, сынка каких-нибудь полунищих вечно ноющих работяг, живой символ вечной неуспешности и…
«Он сломал мне шею», – была последняя мысль. Потом гаснущее убогое сознание Успешного, жадно, сыто чавкнув, поглотила и растворила без остатка вечная стылая тьма.
– Шевчук! – И свист. Это Артем. – Сашка! Кончили, собираемся!
– Иду! – отозвался Сашка, поднимаясь на ноги. Мельком он поглядел на растоптанного в снегу паука, поморщился. Добавил: – Сейчас!
Ему было жарко, хотелось пить. Кадет расстегнул парку, достал из-под нее фляжку, открыл, сделал несколько больших глотков и на какое-то время застыл, жадно дыша и не обращая внимания на то, что поднявшийся утренний ветер бьет ему через расстегнутый ворот парки в свитер.
В черном и белом мире повязанный под горло свитера алый галстук на Сашкиной груди, казалось, пылал собственным огнем. Словно в груди Сашки горел упрямый костер, который не могли погасить никакие, даже самые страшные и сильные, холод и ветер.
Встреча с отрядом Северина получилась странной.
Нет, отряд был на указанном месте. И потерь у туляков не оказалось, зато они привезли четверых малышей, спящих, точней – усыпленных. Детей из людоедской банды, но – грудных малышей, других никогда не брали живыми. Об этом не принято было говорить, тем более что все и так знали, что к чему. А поступать по-другому – опасно.
Куда интересней то, что они не пришли на лыжах – а… приехали. Двумя цепочками на буксире за большим снегоходом. Американским, в котором сидели пятеро американцев. Настоящих, живых американцев. Следом ехал еще один снегоход – тоже с пятью американцами. В неразберихе воронежцы едва не начали стрелять, тем более что различили едущих следом за машиной туляков не сразу. А «Хаммеры» многие из них помнили по недавнему прошлому, и «Хаммер» означал врага.
Но теперь все изменилось…
Северин, Локтионов и американец-командир – в прошлом католический священник – отошли в сторону. Дружинники и кадеты смешались двумя группками (а охрану выставили совместно обе группы). Американцы посиживали возле своих машин – русские переглядывались с ними, но пока ни та, ни другая сторона не делала попыток даже просто переговорить.
А Славка остался как бы в одиночестве. И ему сделалось грустно. Очень грустно. Он присел на рюкзак и откровенно пригорюнился. Почему-то представилось, что все уйдут, а его забудут – глупость, но Славка на самом деле это переживал как реальное будущее и обиженно-бессвязно думал: «Ну и пусть… я… а они…» – и смотрел себе под ноги. Он в душе надеялся, что подойдет Северин – но того и видно почти не было за пургой. Они там говорили о чем-то важном, а до двенадцатилетнего «букашки», конечно, никому дела не было…
– Чего грустишь, «букашка»? – Голос был веселым, хотя и чуточку покровительственным. Славка нехотя поднял голову, теперь уже злясь на того, кто подошел, словно и не он только что горевал о своих одиночестве и заброшенности.
Перед ним стоял кадет-воронежец. Славка заметил его мельком и сейчас удивился, что запомнил, оказывается, как всех тамошних зовут – хотя они назвались только по одному разу. Этого звали Сашкой.
Кадет Сашка между тем бросил свой рюкзак, присел рядом на него. Спросил с интересом, внимательно разглядывая нахмурившегося Славку:
– Говорят, ты сегодня счет начал и пленного взял?
– Да… – Славка пожал плечами, отвел глаза. Ему стало приятно… и в то же время он немного смутился. – Было…
– Молодец. – Кадет хлопнул Славку по плечу. И это не было наигранным жестом. Славка подумал вдруг – изумленно подумал, – что они с этим парнем оба – ветераны войны. Конечно, сейчас нет таких понятий. Но ведь это так и есть! Думать об этом было странно, смешно… и тоже приятно. – А эти американцы – они тебе как?
– Да обычные. – Славка посмотрел на него. – Я и не говорил с ними толком… переводил только…
– А я смотрю-смотрю… – Кадет поморщился. – Глупость, конечно. Но я их до сих пор ненавижу, простить не могу.
– А… – Славка понял сказанное. – Но это уже… ну… это ведь уже не те американцы. Может, даже и не американцы даже.
Кадет посмотрел удивленно, хмыкнул.
– М… может, и так… – и вдруг уставился на Славку странно-внимательно. Потребовал – голосом таким же странным, как и взгляд: – Сними капюшон.
Славка удивился, но капюшон снял. И вскочил – такое лицо стало у кадета… словно тот вдруг рехнулся. Но кадет Сашка вдруг вскрикнул негромко:
– Славка?! Аристов, Славка?! Ты?!
И тут Славка узнал его. Сразу. Это был… Сашка! Сашка Шевчук, приятель Вовки Серова, не раз вместе с тем подкалывавший «юное дарование».
– Шев-чу-у?! – У него даже воздуха не хватило договорить. – Ты?!
– Я. – Шевчук тоже встал. – Я. А ты… – Он укусил губу сильно. – Я же с тобой…
– Ты что? – Славка помотал головой. Он понял, что Сашка имеет в виду, и от этого понимания в груди стало очень-очень тепло. Славка даже заморгал, быстро перевел дух. – Я про это… я про это и думать забыл! Ерунда какая… – и смешался.
– Славка. – И Сашка вдруг обнял его, притиснул к себе – как редко, но обнимают младшего брата. И – только его… Славка притих, замер. – Как же я рад, что ты живой…
…Они сидели на рюкзаках, не обращая внимания ни на пургу, ни на холод, ни даже на удивленно-обрадованно посматривавших на них людей (кто-то уже пустил слух, что у Сашки нашелся брат, – и в ответ на замечания, что у Шевчука не было брата, сыпались ядовитые ответы типа «не знаешь – молчи!»), Сашка и Славка разговаривали, почти не переставая, словно в самом деле были братьями, встретившимися чудом после долгой и страшной разлуки.
– А где Вовка? Ну, Серов? – вспомнил вдруг Славка. – Он не с тобой?
– Нет, Слав… – Сашка покачал головой. – Не знаю я, где он. Вообще не знаю… Погиб, наверное. Я ушел с военными, а он остался в городе… Я больше ни-ко-го из знакомых не видел. А ты… – Сашка помедлил, глаза у него налились сумасшедшей надеждой. – Ты… ты не…
– Нет, Сань, – вздохнул Славка. – Я не видел твоих.
– Ясно, – кивнул Сашка. Расстегнул куртку, оттянул пальцами ворот свитера, повертел головой с мучительной гримасой. В распахе ворота мелькнуло что-то ярко-алое, почти живое, и Славка заинтересовался:
– Красивый платок… А зачем он тебе?
– А? – Сашка вздрогнул. Посмотрел на Славку. – Платок?
– Тут. – Славка показал на шею.
– Это? – Сашка перебрал пальцами концы платка и взглянул на Славку неожиданно строго и оценивающе. – Это не платок. Это галстук. Рассказать?
Славка с интересом кивнул, не сводя глаз с Шевчука. И устроился удобней на рюкзаке, хрустнув снегом под бурками.