Во время путешествия домой, я реально смог осознать, насколько Нью-Йорк изменился за шестьдесят лет. Но, что здесь осталось прежним, так это бесконечные пробки. Свернув с улицы, где находился корпус больницы, мы тут же упёрлись в задницы плотного ряда машин, казавшиеся из-за старомодных "надувных" форм неповоротливыми, как танки. По широкому тротуару шли люди, мужчины в основном в деловых костюмах и шляпах. Женщины были одеты разнообразно и пестро. Я люблю этот стиль, женственный, широкая юбка колоколом, низкий лиф, подчёркивающий грудь. Иногда мне хочется прилюдно расстрелять модельеров, придумавших стиль унисекс.
Мои попытки запомнить дорожные знаки оказались тщетными. За все время пути я не увидел ничего, кроме пары объявлений о парковке за 35 центов, двухцветных светофоров с табличками "one-way" (одностороннее движение) и указателей с названиями улиц, не блещущих фантазией. Ни одного биллборда с правилами дорожного движения. Ни одного дорожного знака или светофора для пешеходов. Люди лезли на проезжую часть там, где им заблагорассудится, лицо Лиз при этом оставалось бесстрастным. Представляю себе поток матерщины из уст московского водителя, если из-под колёс его тачки невозмутимо вынырнул бы господин в деловом коричневом костюме и очках.
Самое забавное, я не увидел ни одного Макдональдса. Представить не мог, что когда-то Нью-Йорк обходился без натыканной на каждом углу эмблемы фастфуда с двумя жёлтыми дугами.
Небоскрёбы деловой части сменились на унылые кирпичные дома в два-три этажа, магазинчики и рестораны, украшенными полинявшими старомодными вывесками. Город раздражал причудливой смесью архитектурных стилей. Рядом с готическим собором — претенциозный особняк в стиле модерн, небоскрёб соседствовал с невнятным кирпичным домом с облупившимися стенами и проржавевшими маршами пожарных лестниц, монументальное высотное здание в стиле неоклассицизма переходило в безликую стену с крошечными окошками.
Мы выехали за границу Нью-Йорка, потянулся ряд аккуратных одно или двух этажных домиков, порой прерывающихся магазинчиками из красного кирпича. Лиз остановила машину на перекрёстке.
Широкая, пустынная улица с рядами расположенных напротив друг друга домиков, засаженная редкими деревьями, просматривалась почти до горизонта. Я поразился тому, что ни один дом не был огорожен двухметровым глухим бетонным забором или деревянным частоколом внушительных размеров, как это бывает в российских коттеджных посёлках. Только низкий изящный заборчик для проформы.
Рядом в палисаднике молодая мамаша в простеньком домашнем платье и косынке возилась с ребёнком. На другой стороне улицы, в шезлонге, закрыв физиономию журналом, никого не стесняясь, храпела дама немаленьких размеров. Ни огорода, ни мало-мальских клумб. Аккуратно подстриженная травка и деревья.
Легко выпрыгнув из машины, я подошёл к Лиз. Галантно открыв перед ней дверь, подал руку, помогая выбраться. Мне приятно окружать женщину, за которой ухаживаю, заботой и вниманием, чтобы она ощущала, как я ценю её хрупкую беззащитную женственность. Мне не хотелось отпускать Лиз, но я понятия не имел, как должен был вести себя американец со своей невестой в пятидесятых годах прошлого века. Я лишь обнял её за талию, прижал к себе, вглядываясь в глаза.
— Милый, ты стесняешься сказать, что не можешь вспомнить, где оставил ключи? — лукаво улыбнувшись, спросила она.
Заметив мою растерянность, Лиз взяла меня за руку и повела по бетонной дорожке, которая заканчивалась крыльцом скрытого в буйной зелени деревьев двухэтажного дома из розовато-красного кирпича под темно-красной двухскатной крышей. Стена справа с высокой плоской каминной трубой, слева — подъёмная секционная дверь гаража, выкрашенная белой, эмалевой краской. Два широких мансардных окна, занимавшие большую часть фронтальной стены, входная дверь по центру, украшенной сверху орнаментом. Уютный домик.
Она пошарила рукой под подоконником и вытащила ключ, помахав задорно перед моим носом, сказала:
— Кристи, дорогой, не строй такую кислую мину. Я поставлю машину в гараж и приду.
Замок щёлкнул, дверь распахнулась, гостеприимно пропустив меня внутрь. Справа от лестницы вход в просторную, светлую комнату, где больше всего порадовал камин у стены, отделанный в мелких трещинках кирпичом разного оттенка красного. Всегда мечтал иметь такой. Двухстворчатую тумбочку занимала огромная прямоугольной формы радиола с круглыми пластиковыми ручками, заставленная сверху глиняными фигурками и фотографиями в рамочках. На паласе бежевого цвета — мягкий диван, обитый полинявшей темно-красной тканью в рубчик, пара кресел.
За стеклянной стеной, отгораживающей дом от сада, виднелись силуэты деревьев в лёгкой салатовой дымке, проступающие на чисто вымытой голубизне, словно нанесённые акварелью на струящемся шёлке. Лучи солнца, заполняя собой пространство, чертили косую решётку на бежевых в коричневый ромбик обоях, заставляя танцевать пылинки в воздухе.
За спиной послышались лёгкие шаги. Лиз обняла меня сзади, прижавшись так тесно и призывно, что кровь забурлила в жилах, заходила штормовыми волнами в голове.
Я обернулся, уже не стесняясь чувств, крепко обнял её. Впился в чувственный рот, ощутив чуть сладковатый привкус её губной помады. Она не сопротивлялась, не пыталась высвободиться. Все эти месяцы воздержания ударили в голову, обдав нестерпимо-знойным жаром, который нужно было немедленно погасить прямо сейчас, здесь в этой гостиной.
Подхватив на руки, я перенёс её на диван. Помог освободиться от одежды, дрожащими пальцами расстегнул застёжку бюстгальтера с остроконечными чашечками, жадно впился во влажную, бархатную ложбинку между нежными выпуклостями, набухшие крупные соски. Как разъярённый зверь, вгрызаясь в поверженную добычу, прошёлся поцелуями-укусами по всему телу, прикосновение к которому било словно электротоком, спустился до пушистого облачка рыжеватых волос на лобке. И не в силах больше сдерживать вожделения, поспешно овладел ею. Она напряглась, выгнувшись всем телом назад, зажмурила глаза, будто я сделал больно.
В голове взорвался фейерверк ярких искр, и все закончилось. Я отключился, словно провалился в глубокий узкий колодец.
Вернуться к содержанию
Глава 8. "Змея" в Никольском соборе
— Нора, расскажите мне, чего вы так опасались? — сжав тонкую, с полупрозрачной кожей, на которой расплылись огромные гематомы, руку спросил я. — Это связано с этим лекарством, которое дают детям? Вы это хотели мне сказать?
Она открыла глаза, и, вздохнув, прошептала:
— Да. Это вещество, которое разрабатывает Джонс… уже давно… с середины прошлого века. Они начали вести разработку перед войной… Потом забросили. И к началу пятидесятых годов сделали первые образцы. Это очень страшно, Олег…
Как только я пришёл в себя, обнаружил с досадой, что опять нахожусь в больнице, но теперь уже в российской, куда меня отвезли после схватки с анакондой. Я быстро разузнал, в какой палате находится Нора и с боем прорвался к ней, насмерть запугав медицинский персонал.
Вытянувшись на кровати, Нора лежала, опутанная толстыми рифлёными трубками, в окружении нескольких суперсовременных аппаратов с экранчиками, на которых бежали диаграммы и цифры. Была очень слаба, измучена, голову закрывали плотные бинты. Прекрасные глаза, окружённые тёмными кругами, ввалились, губы посинели. Свет, падающий из широкого окна за её головой, придавал осунувшемуся лицу неживой оттенок мраморной статуи.
— Один журналист… хотел помешать… производить это вещество, — продолжила она через долгую паузу, с трудом подбирая слова. — Он взорвал лабораторию. Там… проводились… опыты. Его арестовали. Осудили на смертную казнь.
— Нет, Нора, — неожиданно вырвалось у меня. — Он не взрывал лабораторию… Его подставили.
Она замолчала, в изумлении глаза раскрылись, а в мои мозги будто вонзились тонкие острые иглы, вызвав невыносимый до тошноты приступ головокружения.
— Нора! Мне же больно! — воскликнул я, сжимая виски в ладонях. — Зачем вы это делаете?! Я могу и так рассказать! Черт возьми!
Боль мгновенно отступила, сменившись на приятное покалывание и тепло, которое разлилось в голове.
— Боже… Вы знаете об этом?! — пробормотала она. — Как вам это удалось? Вот почему я увидела, что вы находитесь в тюрьме. Представить невозможно, что вы… И этот человек…
— Нора, вы можете мне помочь прекратить эти скачки во времени? — задал я самый важный для меня вопрос. — Я устал прыгать то туда, то обратно!
Она устало покачала головой. Глаза задёрнулись пеленой грусти.
— Нет. Скорее вам сможет помочь… экстрасенс…
— Но вы же экстрасенс, Нора! Я это понял!
— Вам нужен человек… сильнее меня… в этом.
Накрыло разом глубочайшее разочарование, и я откинулся на спинку стула. Никто не может ничего сделать для меня! Сколько мне ещё мучиться?!
— А вот эта анаконда. Извините, что напомнил, — добавил я, с сожалением заметив, как она напряглась. — Она была настоящей? Кто её послал? Кто-то хотел убить вас?
— Она была… настоящей. Материализация мысленных объектов… — она с трудом выговорила эту фразу. — Думаю, они хотели убить… вас.
Рядом возникла фигура медсестры в белом халате.
— Все, господин Казаков. Посещение окончено. Пациентке нужен отдых, — строго произнесла она.
Разговор с Норой мало помог, но оставил тяжёлое чувство, и множество загадок. Если она знала, что я занимаюсь расследованием экспериментов, проводимых над детьми, почему не обратилась за помощью? К чему эта совершенно бессмысленная проверка в таверне, где она вызвала во мне приступ дикой ревности.
Черт возьми! Я совершенно забыл о Милане, о реальной причине, заставившей меня пробраться в этот проклятый детдом! Но я тут же поймал себя на мысли, от которой стало стыдно на миг, что образ Миланы померк на фоне Лиз. Мне даже расхотелось выяснять, изменяет ли мне жена или нет. Можно ли считать, что я сам изменяю жене с Лиз, или решить, что занятие любовью в собственных снах с другой женщиной — лишь сексуальные фантазии?