С подручным Франко мы вернулись в здание аэропорта, а там как раз начали выдавать багаж пассажирам, летевшим компанией TWA Нью-Йорк-Мехико. И Мигель, подхватив с конвейерной ленты мой пузатый чемодан с наклейкой, потащил его к выходу. Я бы мог и сам нести его, вещей успел взять немного, но даже это парню было тяжело тащить. Побагровел от натуги, худое с плоскими скулами вытянутое лицо покрылось, как росой бисеринками пота. Но испытывал я нечто похожее на мстительное злорадство — пусть помучается. Раз заставил меня так нервничать. Франко, конечно, мог приказать Мигелю так поступить — шутки у итальянца бывали порой жестокими, но всю вину за это издевательство нес этот парень.
Открыв переднюю дверь со стороны водителя, Франко сидел боком, вытянув длинные ноги. Курил толстую сигару, стряхивая пепел в уже успевшую образоваться голубоватую горку. Какой-то бравый мотивчик на манер марша бил из радиоприемника фонтаном. Подойдя ближе, я опешил, не поверив своим ушам. Звучал наш советский шлягер, в сопровождении хора и оркестра. В первое мгновение я так и услышал:
Нам песня строить и жить помогает,
Она, как друг, и зовет, и ведет,
И тот, кто с песней по жизни шагает,
Тот никогда и нигде не пропадет.
Неужели в Мексике так популярны советские мотивы? Но пел не Утесов, и мелодия звучала как-то иначе. Да и текст шёл по-испански. Мужественный сильный баритон несколько раз повторил: Аделита, Аделита. И тут меня осенило, это же та самая песня, мотив которой Исаак Дунаевский, использовал в "Марше веселых ребят"! Да просто украл. Песня эта, правда, народная о женщине по имени Аделита, которая присоединилась к революционным массам. Но вот так здесь, в совершенно чужой стране услышать такой до боли родной мотив, от которого болезненно сжалось сердце и слезы выступили на глазах. Чёрт возьми, всё бы отдал ради того, чтобы вернуться на родину, в Россию. Невыносимая тяжесть легла свинцом на грудь. Какие мучительные страдания причиняет эта проклятая ностальгия! И как люди уезжали из своих родных мест, и навсегда рвали с ней? Как?!
— Кто поёт? — спросил я, чтобы привлечь внимание Франко.
Он резво вскочил, услышав мой голос. Напрягся стальной пружиной. В такие моменты он пугал меня, будто сбрасывал защитную оболочку, кокон, и представал в своем первозданном диком виде.
— Хорхе Негрете, хороший голос, — ответил Антонелли.
И тут же, отстукивая костяшками пальцев на крыше "форда", напел:
If Adelita would like to be my wife,
if Adelita would be my woman,
I'd buy her a silk dress
to take her to the barrack's dance.
Певческий голос у Франко оказался приятным и сильным, а я в этом разбирался. Сам иногда баловался пением. Впрочем, итальянцы — музыкальный народ, этого у них не отнять. Почти, как чернокожие.
— Хорошо поешь, — сказал я, с огромным трудом подавив желание напеть куплет из "Марша весёлых ребят". — Помоги.
Уложив мой чемодан в багажник, я плюхнулся на переднее сиденье пассажира, вдыхая ароматный сигарный дым, которым кажется пропахло всё, вплоть до душной мексиканской ночи.
Под бравурный аккомпанемент гитар, маракасов, и пафосный баритон Негрете мы ехали по улицам Мехико, и свежий ветер бил мне в лицо из открытого окна. Проносились мимо ярко освещенных витрин, несколько раз попалась реклама кока-колы. И пешеходы ничем в одежде не отличались от Нью-Йорка, только одеты были по-летнему. Остановились на перекрестке и Франко высунулся из окна, чтобы подмигнуть хорошенькой пташке в белой блузке с рукавами фонариками и обтягивающей юбке чуть ниже колен, что открывала прелестные стройные ножки. Девушка мило улыбнулась, но взгляда не отвела. Обернувшись, я проследил, как она грациозно переходит на другую сторону улицы, и почему-то подумал, что жаль Франко, сидевший за рулем, этого не видел.
Старинные здания сменились на дома, больше напоминавшие небрежно поставленные друг на друга ребенком-великаном кубики, выкрашенные в синий, желтый или салатовый цвет. Асфальт перешел в расходившиеся паутинкой трещин цементобетонные плиты.
Вспомнив, сколько мы проехали отелей, где могли бы остановиться, я, наконец, не выдержал:
— А мы едем куда?
— К моему другу, Луису де Сильва, — объяснил Франко, сбросил пепел в окно. — Поживем пока у него.
Надо же, у Антонелли везде друзья. Он не только успел приехать сюда раньше меня, но уже похоже обосновался.
Машину начало ощутимо и болезненно подбрасывать на колдобинах, и Франко еле успевал объезжать очередную яму, заставляя меня цепляться в хромированную ручку спуска стекла. Домишки за заборами из грязно-серого кирпича стали попадаться совсем убогие — лачуги, больше смахивающие на бараки. Тусклый свет редких фонарей, висевших у входа, очерчивал лишь небольшие пятна комковатой красной пыли. Промелькнула мысль, что Франко мог бы выбрать и побогаче друзей.
Выехали на шедшую под уклон автостраду, словно раздвинувшую мрачные, заросшие густой зеленью, высокие холмы. Впереди в призрачном лунном свете мифическими великанами выросли горы. Пронеслись через гулкий туннель, пробитым в скале.
Франко свернул куда-то в сторону, где сквозь зелень мерцало целое море ярких огоньков. Проехали вверх по крутому серпантину и оказались около трехметрового бетонного забора с двустворчатыми воротами. По краям их возвышались две сторожевых вышки. Похоже, в отличие от Штатов, в Мексике любили строго охранять свою собственность.
Антонелли остановил машину, помигал фарами и дал два коротких и один длинный гудок клаксона. И тут прожектора на вышках залили нас слепящим светом. Мигель выскочив с заднего сидения, подбежал к двери, которая едва заметно выделялась рядом с воротами. Склонившись над динамиком, что-то проговорил. Ждать пришлось довольно долго. Но тут ворота заскрежетали, распахнулись и невысокий плотный мужчина в тёмной форме и широкополой светлой шляпе отвел одну створку, пропустив нашу машину. Проводил нас хмурым пристальным взглядом и, поправив на спине винтовку с длинным дулом, закрыл за нами.
Да уж, зря я так плохо думал о друзьях Франко. Выбирать итальянец их умел.
Среди стройных кипарисов, вытянувшихся как солдаты при виде генерала, белел изогнувшись полукругом между двух башен, особняк в колониальном стиле. Опираясь на колонны, выступал вперед балкон второго этажа с ограждением из фигурных балясин. Высокие и узкие арочные окна, отделанные темным деревом, сменялись на широкие. Единственный, но очень яркий фонарь вливал золото в прямоугольное зеркало бассейна с берегами, выложенными разноцветным камнем.
Не хоромы Шепарда, но обладатель сего "домика" был явно человек не бедный. Внутри также было поскромнее, масштаб помельче, тесновато, но все равно впечатление производило сногсшибательное. В холле — живописный плафон со свисавшей из центра хрустальным каскадом люстры. Колонны из полированного искусственного мрамора украшали арочные входы в анфилады комнат. Двумя полукружиями расходилась широкая лестница с ажурными перилами из кованного позолоченного металла.
Встретил нас сам хозяин, Луис де Сильва, высокий, но грузный мужчина с тяжелым взглядом маленьких, близко посаженных глаз. Щепотка седых усов на верхней губе, длинный грубый нос, редкие седые, зачесанные назад волосы и чёрные густые брови. Он чем-то неприятно напоминал Говарда Хьюза и одновременно актёра, который играл бандита Эль Койота в нашем советском фильме "Всадник без головы". Одет был по-домашнему, в клетчатую свободную рубаху и тёмные просторные брюки с широким поясом. Но держался по-королевски. Улыбнулся, показав крупные белые зубы. Обнял Франко, проронив гулким хрипловатым басом что-то по-испански. Протянул мне руку и почти без акцента по-английски отчеканил:
— Добро пожаловать, мистер Стэнли. Франко много рассказывал о вас. Вы его друг. А друзья наших друзей — мои друзья, — он прижал ладонь к груди, и чуть поклонился.
Всё выглядело чересчур наигранно, театрально, словно я попал на съемки одного из тех латиноамериканских сериалов, которыми нас потчевало телевидение лет тридцать назад.
А вот и "Просто Мария" собственной персоной. По широкой мраморной лестнице, устланной бордовой дорожкой, спускалась девушка в белом свободном платье с вышитыми по подолу ярко-алыми маками. Низкий лиф с пышными оборками приоткрывал выступающие ключицы и тонкую как у цыпленка шею. Бледное круглое личико с острым подбородком и коротко стриженные тёмные волосы дополняли картину трогательной невинности.
Увидев Франко, она зарделась. Бросилась к нему. Он подхватил её на руки, как ребёнка.
— Моя дочь Эстела, — сказал де Сильва. — Mi niЯa. Хорошая девочка.
Голос его дрогнул, в глазах промелькнуло что-то такое, чего я не смог понять сразу, что именно. Печаль, тоска. И вновь вернулась маска спокойствия, как у людей, смирившихся с чем-то неизбежным.
Франко что-то сказал Эстеле по-испански, достал из кармана маленькую коробочку и я было решил, он собрался сделать предложение малышке. Но Эстела вытащила лишь маленькие часики-кулон на длиной цепочке и надела на шею. Прижавшись к Антонелли, по-девичьи неумело чмокнула его в щёку.
Де Сильва, хмуро понаблюдав за этим, обратился к Мигелю по-испански, а потом ко мне по-английски:
— Мигель, покажет вам вашу комнату. Рад встрече, мистер Стэнли.
Развернувшись, ушёл в правую анфиладу комнат.
Вместе с Мигелем мы поднялись на второй этаж, прошли через комнатки, тесно заставленные диванчиками, креслами, столиками из светлого массива дерева, бронзовыми статуями, высокими фарфоровыми вазами с яркими искусственными цветами. Все выглядело солидно, стильно, но как-то одиноко и заброшено. Здесь прибирались, держали всё в полном порядке, но будто бы никто не жил.
Наконец, остановились у двери в мою комнату. Мигель вошёл первым, щёлкнул выключателем и мягкий свет из небольшой хрустальной люстры, смахивающей на бороду из сосулек, залил дымчато-белые стены и потолок. И я упал без сил в кучу разноцветных подушек на большой кровати. Раскинул руки, намереваясь чуть отдохнуть и принять душ. А потом провалиться в сон, которого так мне не хватало. Сквозь приоткрытое широкое и высокое окно бесцеремонно врывался ветерок, шевелил края белоснежного тюля, растянутого над кроватью на рифленых столбах-колонах.