— Пятьдесят! — беснуется Валентин.
Тут дверь распахивается настежь, в комнату врывается Тьяден.
— Зе... Зе... — заикается он. От страшного волнения на него напала икота. Мы водим его с высоко поднятыми руками по комнате.
— Что, девочки обобрали? — участливо спрашивает Вилли.
Тьяден отрицательно качает головой:
— Зе... зе...
— Смирно! — командует Вилли.
— Зеелиг... Я нашел Зеелига, — ликующе произносит наконец Тьяден.
— Слушай! — рявкает Вилли. — Если ты врешь, я выброшу тебя через окно.
Зеелиг был нашим ротным фельдфебелем. Скотина первоклассная. За два месяца до конца войны его, к сожалению, куда-то перевели, и мы до сих пор никак не могли напасть на его след. Тьяден сообщает, что он содержит пивную «Король Вильгельм» и что пиво у него высшей марки.
— Вперед! — кричу я, и мы всей оравой устремляемся к выходу.
— Стой, ребята! Без Фердинанда нельзя. У него с Зеелигом давние счеты за Шредера, — говорит Вилли.
У дома Козоле мы поднимаем отчаянный шум, свистим и буяним до тех пор, пока он, недовольный, в одной ночной рубахе, не высовывается в окно.
— Что вам взбрело в голову, на ночь глядя? — ворчит он. — Забыли, что я женат, что ли?
— Это дело подождет, — ревет Вилли. — Беги скорее вниз, мы нашли Зеелига.
Фердинанд оживляется.
— Не врете? — спрашивает он.
— Не врем! — каркает Тьяден.
— Есть! Иду! — кричит Козоле. — Но горе вам, если вы меня разыгрываете...
Пять минут спустя он уже с нами, и мы рассказываем ему все по порядку. Стрелой мчимся дальше.
Когда мы сворачиваем на Хакенштрассе, Вилли в возбуждении налетает на прохожего и сшибает его с ног.
— Бегемот! — кричит прохожий, лежа на земле.
Вилли мигом возвращается и грозно вырастает перед ним.
— Простите, вы, кажется, что-то сказали? — спрашивает он, беря под козырек.
Тот вскакивает и, задрав голову, смотрит на Вилли.
— Не припомню, — бормочет он.
— Ваше счастье, — говорит Вилли. — Ругаться можно лишь при соответствующем телосложении, которым вы, кажется, не отличаетесь.
Мы пересекаем маленький палисадник и останавливаемся перед пивной «Король Вильгельм». Но надпись на вывеске уже замазана. Теперь пивная называется «Эдельвейс». Вилли берется за ручку двери.
— Минутку! — Козоле хватает его за руку. — Слушай, Вилли, — говорит он торжественно, — если будет драка, бью я. По рукам?
— Есть! — Вилли хлопает его по руке и распахивает дверь.
Шум, чад и свет вырываются нам навстречу. Стаканы звенят. Оркестрион гремит марш из «Веселой вдовы». На стойке сверкают краны. Раскатистый смех вьется над баком, в котором две девушки ополаскивают запененные стаканы. Девушек окружает толпа парней. Остроты так и сыплются. Вода плещется через край. Лица отражаются в ней, раскалываясь, дробясь. Какой-то артиллерист заказывает круговую водки и хлопает девушку по ягодицам.
— Ого, Лина, товар довоенный! — рычит он в восторге.
Мы протискиваемся вперед.
— Факт, ребята: он и есть, — говорит Вилли.
В рубашке с засученными рукавами и распахнутым воротом, потный, с влажной багровой шеей, хозяин цедит за стойкой пиво. Темными золотистыми струями льется оно из-под его здоровенных кулачищ в стаканы. Вот он поднял глаза и увидел нас. Широкая улыбка ползет у него по лицу.
— Здорово! И вы здесь? Какого прикажете: темного или светлого?
— Светлого, господин фельдфебель, — нагло отвечает Тьяден.
Хозяин пересчитывает нас глазами.
— Семь, — говорит Вилли.
— Семь, — повторяет хозяин, бросая взгляд на Фердинанда. — Шесть и седьмой — Козоле.
Фердинанд протискивается к стойке. Опираясь кулаками о край стойки, спрашивает:
— Послушай, Зеелиг, у тебя и ром есть?
Хозяин возится за стойкой:
— Само собой, есть и ром.
Козоле смотрит на него исподлобья:
— Небось хлещешь его почем зря?
Хозяин до краев наполняет несколько рюмок:
— Конечно.
— А ты помнишь, когда ты в последний раз нализался рому?
— Нет.
— Зато я помню! — рычит Козоле у прилавка, как бык у забора. — А фамилия Шредер тебе знакома?
— Шредеров на свете много, — небрежно бросает хозяин.
Терпение Козоле лопается. Он готов броситься на Зеелига, но Вилли крепко хватает его за плечо и насильно усаживает.
— Сначала выпьем. — Он поворачивается к стойке. — Семь светлого, — заказывает он.
Козоле молчит. Мы садимся за столик. Сам хозяин подает нам полулитровые кружки с пивом.
— Пейте на здоровье! — говорит он.
— Ваше здоровье! — бросает Тьяден в ответ, и мы пьем. Он откидывается на спинку стула. — Ну, что я вам говорил? — обращается он к нам.
Фердинанд смотрит вслед хозяину, идущему к стойке.
— Стоит мне вспомнить, как от этого козла разило ромом, когда мы хоронили Шредера... — Он скрежещет зубами и на полуслове обрывает себя.
— Только не размякать! — говорит Тьяден.
Но слова Козоле точно сорвали завесу, все это время тихо колыхавшуюся над прошлым, и в трактир будто вползла серая призрачная пустыня. Окна расплываются, из щелей в полу поднимаются тени, в прокуренном воздухе пивной проносятся видения.
Козоле и Зеелиг всегда недолюбливали друг друга. Но смертельными врагами они стали лишь в августе восемнадцатого года. Мы находились тогда в изрытом снарядами окопе второго эшелона и всю ночь напролет должны были копать братскую могилу. Глубоко рыть нельзя было, так как очень скоро показалась подпочвенная вода. Под конец мы работали, стоя по колени в жидкой грязи.
Бетке, Веслинг и Козоле выравнивали стенки. Остальные подбирали трупы и в ожидании, пока могила будет готова, укладывали их длинными рядами. Альберт Троске, унтер-офицер нашего отделения, снимал с убитых опознавательные знаки и собирал уцелевшие солдатские книжки.
У некоторых мертвецов были уже почерневшие, тронутые тлением лица, — ведь в дождливые месяцы разложение шло очень быстро. Зато запах не давал себя так мучительно чувствовать, как летом. Многие трупы, насквозь пропитанные сыростью, вздулись от воды, как губки. Один лежал с широко раскинутыми руками. Когда его подняли, то оказалось, что под клочьями шинели почти ничего не было — так его искромсало. Не было и опознавательного знака. Только по заплате на штанах мы, наконец, опознали ефрейтора Глазера. Он был очень легок: от него едва осталась половина.
Оторванные и отлетевшие во все стороны руки, ноги, головы мы собирали в особую плащ-палатку. Когда мы принесли Глазера, Бетке заявил:
— Хватит. Больше не влезет.
Мы притащили несколько мешков известки. Юпп взял плоскую лопату и стал посыпать дно ямы. Вскоре пришел с крестами Макс Вайль. К нашему удивлению, выплыл из темноты и фельдфебель Зеелиг. Мы слышали, что ему поручили прочитать молитву, так как поблизости не нашлось священника, а оба наши офицера болели. По этому случаю Зеелиг был в скверном настроении; несмотря на свою солидную комплекцию, он не выносил вида крови. Кроме того, он страдал куриной слепотой и ночью почти ничего не видел. Он так расстроился, что не заметил края могилы и грохнулся вниз. Тьяден расхохотался и приглушенным голосом крикнул:
— Засыпать его, засыпать!
Случилось так, что именно Козоле работал на этом месте. Зеелиг шлепнулся ему прямо на голову. Это был груз примерно в один центнер. Фердинанд ругался на чем свет стоит. Узнав фельдфебеля, он, как матерый фронтовик, языка не прикусил: как-никак, был тысяча девятьсот восемнадцатый год. Фельдфебель поднялся и, узнав Козоле, давнишнего своего врага, взорвался бомбой и с криком набросился на него. Фердинанд в долгу не остался. Бетке, работавший тут же, попытался их разнять. Но фельдфебель плевался от ярости, а Козоле, чувствуя себя невинно пострадавшим, не давал ему спуска. На помощь Козоле в яму прыгнул Вилли. Страшный рев несся из глубины могилы.
— Спокойно! — произнес вдруг чей-то голос. И хотя голос был очень тихий, шум мгновенно прекратился. Зеелиг, сопя, стал карабкаться из могилы. Весь белый от известковой пыли, он походил на толстощекого херувима, облитого сахарной глазурью. Козоле и Бетке тоже поднялись наверх.
У могилы, опираясь на трость, стоял Людвиг Брайер. До этого он, укрытый двумя шинелями, лежал около блиндажа: как раз в эти дни у него был первый тяжелый приступ дизентерии.
— Что здесь у вас? — спросил он. Трое стали наперебой объяснять. Но Людвиг устало отмахнулся: — Впрочем, все равно...
Фельдфебель утверждал, что Козоле толкнул его в грудь. Козоле снова вскипел.
— Спокойно! — повторил Людвиг.
Наступило молчание.
— Ты все знаки собрал, Альберт? — спросил он.
— Все, — ответил Троске и прибавил вполголоса, так, чтобы Козоле его не слышал: — И Шредер там.
С минуту они смотрели друг на друга. Потом Людвиг сказал:
— Значит, он все-таки в плен не попал. Где он лежит?
Альберт повел его вдоль ряда. Брегер и я следовали за ними, — ведь Шредер был нашим школьным товарищем. Троске остановился перед одним из трупов. Голова убитого была прикрыта мешком. Брайер наклонился. Альберт удержал его.
— Не надо открывать, Людвиг! — попросил он. Брайер обернулся.
— Надо, Альберт, — спокойно сказал он, — надо.
Верхней половины тела нельзя было узнать. Оно было сплющено, как у камбалы. Лицо — словно отесанная доска; на месте рта — черное перекошенное отверстие с обнаженным оскалом зубов. Брайер молча опустил мешок.
— А он знает? — спросил Людвиг, кивнув в сторону Козоле.
Альберт отрицательно мотнул головой.
— Надо постараться, чтобы Зеелиг убрался отсюда, иначе быть беде, — сказал он.
Шредер дружил с Козоле. Мы, правда, этой дружбы не понимали, потому что Шредер был нежным и хлипким малым — настоящий ребенок, полная противоположность Козоле, но Козоле оберегал его, как мать.
Позади нас кто-то засопел. Оказалось, что Зеелиг все время шел за нами и теперь, выпучив глаза, стоял рядом.
— Такого я еще не видывал, — бормотал он, запинаясь. — Как же это произошло?