Молчание нарушила Эммелина. Высказывание супруга очень ее удивило. Это было совсем не похоже на Томаса – вот так брать на себя инициативу. И он замолчал как раз в тот момент, когда она собиралась эту инициативу перехватить, будучи гораздо лучше подготовлена к этому, чем Томас. Теперь она решительно промолвила:
– Я как раз собиралась высказать несколько моментов, когда твой дядя меня перебил. Мы должны подходить к делу практически. Прежде всего – почерк. Как обстоит с этим?
На сей раз ответил мистер Кодрингтон:
– Безусловно, миссис Джослин. Конечно же, это был пункт, о котором сразу все вспомнили. Ни Филипп, ни я сам, ни миссис Армитедж не могут выявить никакой разницы между старыми образцами почерка Анны и теми, которые мы видели написанными в последние несколько дней. – Говоря это, он раскрыл лежащий перед ним атташе-кейс, вынул оттуда несколько сложенных листков и передал Томасу Джослину. – Я думаю, всем следует взглянуть на это. Некоторые из образцов новые, а некоторые старые. Новые были нарочно замяты и потерты. Если кто-то может их отличить, то он или она прозорливее меня.
Мистер Джослин не торопясь рассмотрел образцы, наконец покачал головой и передал бумаги жене.
– Я мог бы высказать предположение относительно цвета чернил, но определенно не относительно почерка.
Эммелина тоже не торопилась. Было одно письмо целиком, которое начиналось словами: «Дорогой мистер Кодрингтон» – и заканчивалось: «Искренне ваша Анна Джослин». В промежутке между этими фразами письмо содержало несколько строк, в которых она благодарила его за быстроту подготовки каких-то неведомых документов.
Эммелина взяла в руки следующую бумагу. Три или четыре строки, завершавшие какое-то другое письмо… Речь о погоде… погода очень сырая… она надеется, что скоро прояснится… и вновь заверения в искренности.
Было еще два письма: одно – где она просила копию своего завещания, и другое – с благодарностью за то, что он эту копию прислал.
– Я полагаю… – начала Эммелина, затем оборвала себя и передала письма Милли Армитедж, которая уже видела их прежде и потому подвинула дальше, к Инес Джослин. Та долго шуршала ими, выхватывая из пачки одно за другим, отбросила одно, снова подхватила и, наконец, расположила все четыре листка на манер игральных карт.
– Конечно, два письма о завещании, судя по всему, написаны до ее отъезда во Францию. Не очень хороший выбор, должна заметить. Вряд ли она могла составлять завещание после своего возвращения, не так ли? – Она неприятно рассмеялась. – Я сразу об этом подумала. Вы не можете ожидать от нас, чтобы мы не думали ни о чем, кроме почерка, знаете ли. Предмет письма – это тоже улика, мистер Кодрингтон. – Тряхнув платиновыми кудрями, она уступила письма Перри, который покачал над ними головой и сказал, что все они выглядят для него одинаково.
Письмами вновь завладел мистер Кодрингтон.
– Те два письма, где речь идет о завещании, были написаны под мою диктовку два дня назад.
Миссис Томас Джослин позволила себе улыбку, затем обратилась к Филиппу:
– Что ж, мы обязаны были исключить эту улику. Что я хочу у тебя спросить, так это о той ночи, когда ты приехал во Францию. Я хочу знать, как обе девушки были одеты. Потому что если их одежда не была похожа, я не понимаю, как ты мог принять одну из них за другую.
– Боюсь, я не очень это заметил. Было темно. На них была обычная одежда, какую носят женщины, такая, на которую не обращаешь внимания: твидовая юбка и джемпер. Позже на них, кажется, были пальто.
– На Анне была ее шуба?
– Не знаю… я не заметил.
Анна поспешно, но негромко произнесла:
– Да, я была в ней. Она и сейчас у меня – я приехала в ней.
– О, – промолвила Эммелина и затем прибавила: – Это была очень дорогая шуба – норковая, насколько я помню. Милли должна знать, та ли это, что принадлежала Анне. Это она, Милли?
– В этом нет никакого сомнения, – сказала Милли Армитедж.
– О, – опять обронила Эммелина и продолжила свои расспросы: – Мы должны прояснить вопрос с одеждой, потому что он очень важен. Девушка, которая умерла в лодке – та, которая, как ты думал, была Анной, – как она была одета? Ты производил опознание, так что, очевидно, видел ее на следующий день.
Перри почувствовал, как Лилла вздрогнула. Томас Джослин был уверен, что она еле сдерживала холодный гнев. Линделл посмотрела на свои стиснутые на коленях руки.
– Да, я ее видел, – сказал Филипп. – Но, боюсь, я не помню насчет ее одежды, кроме того разве, что она была мокрой и сильно запачканной, – нас все время заливало волнами. Боюсь, это бесполезно, тетя Эммелина. Мы уже обсуждали этот вопрос об одежде, он нас никуда не ведет.
– Где были драгоценности Анны – эти кольца и жемчуг? Жемчуг был подлинный.
И вновь ответ последовал от Анны:
– Они все были в моей сумке. Я ее несла. – Она на миг замялась. – Я сняла обручальное кольцо, когда поссорилась с Филиппом по поводу поездки во Францию. Когда я узнала, что он приехал меня забрать, то снова его надела.
– Ты знал, что она его сняла, Филипп?
– Да.
– Если вы позволите мне задать вопрос… – нервным, нетерпеливым голосов проговорила Инес Джослин. – Конечно, если Эммелина закончила. Я думаю, нам следует знать, о чем была та ссора. Анна могла бы нам рассказать, но Энни Джойс, очевидно, нет.
На лице Анны появилась нерешительная улыбка.
– Конечно, я могу вам рассказать. Все это было очень глупо – все ссоры обычно таковы. Кузина Тереза написала и попросила меня приехать во Францию. Она сказала, что сделала завещание в мою пользу, когда приезжала на свадьбу, и хочет поговорить со мной о памятных подарках для семьи. Филипп очень рассердился. Он сказал, что она не имеет морального права завещать деньги в обход Энни, и сказал, что я не поеду. Конечно же, он был совершенно прав в отношении денег и я бы их не приняла – хотя ему я этого не сказала, потому что тоже была зла и не люблю, когда мне указывают. Поэтому мы поссорились, я сняла обручальное кольцо и уехала во Францию без примирения.
Инес Джослин обратила свои бледные глаза на Филиппа и выставила вперед бледный подбородок.
– Это правда?
– Совершенная правда. – Он вдруг посмотрел на Анну. – Где у нас произошла эта ссора?
Глаза их встретились: его – очень холодные, ее – сияющие. Что-то в их выражении ускользало от него.
– Где? – переспросила она.
– Да, где? В каком месте и в какое время дня?
Очень медленно и так, словно ей доставляло удовольствие произносить эти слова, она промолвила:
– В салоне. Днем. После ленча.
Его холодный пристальный взгляд задержался на ее торжествующем взгляде. Она отвела глаза.
– Абсолютно правильно, – сказал он.
Последовало молчание. Мистер Эвери писал в своем блокноте.
– Вряд ли Энни Джойс знала об этом! – нарушила молчание Инес Джослин. – Хотя Анна могла ей рассказать. Это, конечно, маловероятно, но девчонки судачат. Только, как мне кажется, существует граница. Конечно, никогда нельзя быть уверенным… Почему бы тебе не спросить ее, где ты сделал ей предложение и что сказал? Я не предполагаю, что они с Энни были такими закадычными подругами, что она могла рассказать ей об этом.
Филипп бросил взгляд через стол.
– Вы слышали, что сказала кузина Инес? Расположены ли вы ей ответить?
Она бросила на него ответный взгляд, более мягкий, чем до этого.
– Мы ведь не имеем права ни на какие секреты, верно?
– Вы намерены об этом ходатайствовать?
Она покачала головой.
– О нет. Это, в сущности, не столь уж важно, не правда ли? – Затем, обращаясь к Инес: – Он сделал мне предложение в розарии семнадцатого июля тысяча девятьсот тридцать девятого. Обстановка была романтической, но, боюсь, сами мы не были настроены столь же романтично. Мы разговаривали о преобразованиях, которые Филипп хотел бы провести в доме, если бы имел достаточно денег. Он сказал, что хочет снести то, что понастроил мой дедушка. Он назвал эти постройки дорогостоящими безобразиями, а я сказала, что я того же мнения. Затем я сказала, что хочу кое-что переделать в саду, и он спросил: «Что именно?» Тогда я заметила, что хотела бы устроить пруд с лилиями и избавиться от ползучих растений вокруг розария – что-то в таком роде. И он сказал: «Хорошо, можешь сделать, если хочешь». Я спросила: «Что ты имеешь в виду?» – а он обнял меня и сказал: «Я прошу тебя выйти за меня замуж, глупая. Как насчет этого?» И я ответила: «О, вот здорово!» – и он меня поцеловал.
– Это верно? – прозвучал пронзительный голос Инес Джослин.
– О да, – ответил Филипп.
Произнеся эти два слова, он снова крепко сжал губы.
Инес наклонилась вперед, тесня Лиллу.
– Что ж, существует масса всего другого, что ты можешь у нее спросить, – такого, о чем можете знать только ты и она. В конце концов, у вас был медовый месяц, не так ли?
Томас Джослин резко обернулся в ее сторону. Мистер Кодрингтон предостерегающе поднял руку. Но прежде чем кто-либо успел заговорить, Анна отодвинула свой стул, по-прежнему улыбаясь, медленно обошла край стола и положила руку Филиппу на плечо. Когда она заговорила, в ее голосе звучала нота нежной радости:
– Кузина Инес хочет, чтобы ты почувствовал полную уверенность, что я провела с тобой медовый месяц. Тебе не кажется, что родственники были бы тут лишними? Я хочу сказать, что даже присутствие добрейшей кузины не совсем желательно во время медового месяца. Не лучше ли, чтобы мы вышли и выяснили это наедине?
Не дожидаясь ответа, она двинулась к двери. Филипп встал и последовал за ней. Они вышли из комнаты вместе. Дверь за ними закрылась.
Все, кроме Инес, испытали чувство облегчения. Все также почувствовали, что Анна проявила немало такта и хорошего воспитания – качеств, в которых мисс Джослин испытывала недостаток.
Эммелина подняла тонко очерченные брови и сказала:
– Ну, знаешь!
– Знаю что, Эммелина? Тебе известно так же хорошо, как и мне, что единственным отчетливым доказательством было бы нечто абсолютно личное между ними. Какой смысл говорить мне: «Ну, знаешь!» – только потому, что тебе недостает моей смелости? В конце концов, мы здесь для того, чтобы выяснить правду. И я бы хотела знать, каким еще способом, по-твоему, мы можем это сделать. Что толку ходить вокруг да около? Если она способна рассказать Филиппу то, что может знать только жена, – значит, она Анна. А если нет – значит, нет.