– О, в самом деле?
– Вас это впечатляет? Меня – нет. В пятнадцать лет я гостил у Макларенов в охотничьем домике в Шотландских горах – мне было ровно столько же лет, сколько и Энни Джойс, когда она приезжала сюда. Я бы сейчас нашел там все с завязанными глазами, а у меня, в отличие от Энни Джойс, не было преимущества повторения изученного. Ведь Анна провела в замке три месяца. Я не говорю, что все это замышлялось еще тогда, но если вы помните Терезу, то можете представить, как она выпытывает у Анны все подробности.
Мистер Кодрингтон кивнул.
– Я согласен, что Энни Джойс имела преимущество перед большинством классических самозванцев. Мы видим, что она завладела меховым пальто и выходным платьем Анны, жемчугом, обручальным кольцом и кольцом невесты, а также паспортом и удостоверением личности. Как вы это объясняете?
Филипп продолжал мерить шагами комнату.
– Я велел им собрать все ценности. Анна приехала во Францию с дамской сумкой, которая сейчас у этой женщины, – это был один из свадебных подарков. Документы и украшения, очевидно, были в ней. Одна из девушек несла меховое пальто – мне следовало бы помнить, которая именно, но я не помню.
– К несчастью, – сухо заметил мистер Кодрингтон.
Филипп резко повернулся к нему.
– Послушайте, если бы я лгал, то сказал бы, что оно было у Анны, не так ли? Я просто не могу припомнить. Когда я переносил Анну в лодку, пальто у нее не было. Если оно осталось у Пьера или у Энни, они могли отнести его обратно в шато. Если Энни так замерзла, как она говорит, вероятно, оно было на ней. У Пьера была пара чемоданов. Их судьба мне неизвестна. Стояла непроглядная тьма, и боши в нас стреляли. Анну сразу же сразила пуля. Энни могла подхватить ее сумку или же она могла быть у нее все время – я не могу сказать.
– Понимаю. И впрямь нет никаких доказательств. Это палка о двух концах. Что с почерком?
– У нее было три с половиной года, чтобы напрактиковаться в подражании почерку Анны, – угрюмо сказал Филипп. – По мне, почерк выглядит вполне похожим. Не знаю, что скажет эксперт.
– Присяжные не любят экспертов.
Филипп кивнул.
– Я и сам всегда думал, что они изрядно лжесвидетельствуют.
– Присяжные не доверяют техническим деталям.
Филипп подошел к письменному столу и присел на его угол.
– Бога ради, перестаньте говорить о присяжных! Эта женщина не Анна, и мы должны заставить ее это признать. Она Энни Джойс, и я хочу, чтобы вы сказали ей следующее: как Энни Джойс, ей, по моему мнению, причитается тридцать тысяч Терезы Джослин. Я заявил Анне, что не позволю ей взять эти деньги, и я говорил вам после смерти Анны, что сам тоже не намерен их у себя держать, разве что у меня появится уверенность, что Энни Джойс мертва. Ну так она не мертва – она в салоне, вместе с Линделл. Они, вероятно, осматривают коллекцию любительских фотоснимков тети Милли. Да, они приступили к ней вчера вечером. Это было сделано весьма тактично. «Дорогая тетя Милли, ты по-прежнему продолжаешь заниматься фотографией? О, позволь мне взглянуть! Ты не представляешь, как я изголодалась по знакомым лицам!» И если они не были знакомы ей прежде, можете держать пари, что теперь она запомнит их наизусть.
– Почему вы это позволили? – живо спросил мистер Кодрингтон. – Этого нельзя было допускать.
Филипп пожал плечами.
– Это началось задолго до моего прихода. Лин ходит за ней по пятам как собачонка. Думает, что я… – Голос его изменился, понизился почти до невнятности: – Не знаю, что она думает.
Мистер Кодрингтон барабанил пальцами по колену.
– Миссис Армитедж должна была проявить больше здравого смысла.
Филипп встал и отошел прочь.
– О, не стоит винить тетю Милли. У них с Лин не возникло и тени сомнения – пока я не пришел. Тетя Милли сейчас потрясена – по крайней мере, я надеюсь, что это так. Но Лин… – Он развернулся и вновь подошел к столу. – Мы отклонились от темы. Я хочу, чтобы вы прошли в салон и сказали Энни, что она может немедленно забрать Терезины тридцать тысяч в обмен на юридически заверенную расписку за подписью Энни Джойс.
Глава 7
Линделл вышла из салона и закрыла за собой дверь. На миг наступило облегчение, иллюзорное ощущение избавления. А затем к ней подскочил сердито расхаживавший взад и вперед Филипп, взял под руку и повлек за собой. Втащив ее в кабинет и с шумом захлопнув дверь, он привалился к двери спиной и сказал:
– Так, попалась! Что ты из себя изображаешь?
– Ничего.
– Ты ведешь себя как набитая дура!
Слова едва не сорвались с ее губ, но она их вовремя сдержала. Они так ее ужаснули, что она сделалась еще бледнее, чем была, потому что с губ едва не сорвалось: «Но что я могу сделать?» Филипп сказал, что она строит из себя дуру, и она едва не сказала: «Но что я могу сделать?» А это бы означало, что она сожалеет о том, что Анна вернулась и внесла в их жизнь столько волнения. Она не могла об этом сожалеть – она бы никогда так не подумала.
Филипп смотрел на нее, как ей показалось, с презрением.
– Ты маленькая дуреха! – сказал он. – Ты понимаешь, что сделала все возможное, чтобы подложить мне свинью? Зачем ты это делаешь?
Она стояла перед ним как напроказивший ребенок.
– Что я сделала?
Он усмехнулся.
– Скорее надо спросить, чего ты не сделала. Если было что-нибудь, чего она не знала, ты, преклонив колени, покорнейше поднесла ей это на блюдечке. Разве не так?
– Ты имеешь в виду фотографии? – медленно, с волнением в голосе спросила она.
Филипп взял ее за запястья.
– Посмотри на меня! Она не Анна. Анна умерла. Нет, не смей отворачиваться! Почему ты думаешь, что она Анна? – Он сильнее стиснул ей руки. – Ты правда так думаешь?
Она продолжала смотреть на него, но слов у нее не было. Он отпустил ее и, отступив на шаг, рассмеялся.
– Ты ведь не уверена, правда? Стоишь и не говоришь ни слова. Куда подевались все твои слова? Ты бы нашла, что ответить, если бы была по-настоящему уверена. Хочешь, я скажу то, чего ты сама сказать не можешь? – Он сунул руки в карманы и прислонился к двери. – Поначалу ты была уверена, у тебя не было и тени сомнения. Ты думала: «О какая радость! Анна жива – она вовсе не умерла!»
Лин, не отводя взгляда, отозвалась:
– Да…
– А затем радость пошла на убыль, не так ли? – Он смотрел на нее прищуренными глазами. – Радость пошла на убыль. Тебе пришлось слегка себя распалить. Это означало лезть из кожи вон, стараясь выполнить любую ее просьбу.
– Да… – На сей раз ее бледные губы не шевельнулись. Она произнесла это глазами, вздрогнув, как от боли, и пряча взгляд.
– Если бы я так отчаянно не любил тебя, я бы оторвал тебе голову!
Девушка еще больше побледнела, хотя, казалось бы, куда уж больше. В лице и так не было ни кровинки, а теперь оно еще окаменело. Руки ее были судорожно сцеплены.
– Ты не смеешь…
Лишь очень острый слух мог бы уловить эти едва слышные слова. У Филиппа слух был острым.
– Что именно? – спросил он, а когда она опять, с выражением трагического укора, посмотрела ему в лицо, прибавил: – Не смею любить тебя или не смею оторвать тебе голову?
– Ты знаешь…
На мгновение губы Филиппа тронула улыбка. Однако этого мгновения было достаточно, чтобы понять, как улыбка может согреть и смягчить это типично джослиновское лицо. На краткий миг жесткие складки у рта смягчились, а вспышка юмора изменила выражение глаз. Но перемена была слишком мимолетной. Прежде чем Линделл успела чуть успокоиться, он уже сказал:
– Ты совершенно права – я знаю. Я не должен тебя любить из-за Энни Джойс, которая разыгрывает спектакль, выдавая себя за Анну. Ты это хотела сказать?
– Это из-за Анны… потому что Анна – твоя жена. – На сей раз девушка говорила чуть громче, но губы почти не шевелились.
– Эта женщина не Анна, и она определенно не моя жена! – с холодным раздражением проговорил Филипп. – Неужели ты думаешь, что я бы не разобрался? Невозможно быть женатым в течение года и не узнать свою жену. Мы с Анной знали друг друга очень хорошо. Всякий раз, как мы ссорились, мы узнавали друг друга чуточку лучше. Эта женщина знает меня не лучше, чем я ее. Ничто в нас не отзывается друг другу – она мне абсолютно чужая.
До этого в глазах Линделл стояла лишь тупая боль. Теперь в них что-то промелькнуло – какая-то мысль, какое-то осознание. Но все опять потонуло в боли.
– Ты хочешь быть маленькой мученицей, да? – резко сказал Филипп. – Раз я люблю тебя, значит, Анна жива. Раз Энни Джойс собирается встать между нами, значит, она должна быть Анной. Раз это причиняет чертовскую боль, ты из кожи вон лезешь, чтобы поставить ее между нами. И ты, наверно, думаешь, что я намерен тебя поддерживать. Ну так ничего подобного. – Он протянул руку. – Подойди сюда!
Она медленно двинулась к нему, пока его рука не оказалась у нее на плече.
– Ты думала, я не знаю ход твоих мыслей? Вначале ты была уверена, что она Анна. Затем, когда эта уверенность поколебалась, ты подумала: как это дурно с твоей стороны, что у тебя появились какие-то сомнения. А затем ты пришла к мысли, что эти сомнения у тебя оттого, что ты на самом деле не хочешь, чтобы Анна была жива, и после этого, конечно, ничего не оставалось, как изо всех сил демонстрировать ей и всем остальным, как ты рада. Я не знаю, что ты натворила, но думаю, достаточно. И, надеюсь, ты вынесешь отсюда урок: не надо пытаться ничего скрывать, потому что лгать ты не умеешь, я всегда сумею вывести тебя на чистую воду. – Он притянул ее к себе и обнял за плечи.
– Я сделала что-то не так?
– Думаю, да.
– Прости… я не хотела.
– Дитя мое, путь в ад вымощен благими намерениями.
– Ты говоришь жестокие вещи.
– Так и было задумано.
– Филипп… какой вред я причинила?
– Это нам еще предстоит выяснить – или qui vivra verra[2], если тебе угодно услышать это по-французски. Вероятно, ты наговорила ей множество вещей, которые ей полагалось бы знать, но она их не знала и не узнала бы, если бы услужливо не подвернулась ты.