У Ивана Васильевича было четыре брата: Юрий, Андрей Большой, Борис и Андрей Меньшой. После смерти их отца Василия Тёмного каждому был выделен свой удел. Юрий и Андрей Меньшой были удовлетворены своими владениями, А Андрей Большой и Борис желали большего. В 1480 году, после смерти Юрия, Борис с досадой писал Андрею Большому о старшем брате: «Долго ли нам зло от него терпеть, нас, родных братьев своих, презирает и бесчествует, яко последних слуг своих. Не дал он нам должного ни из удела покойного князь Юрья, ни из волостей Новгородских! А захватил он немало земель и животов с нашими вместе полками, мы же ему честно пособляли во всех ратях. Он же, яко волк злобный, токмо на нас зубами щелкает. Токмо собе хватает с жадностью великой. Нет моей могуты более под его рукой жить! Пора приходит и нам из московской земли в другое место податься…»
Андрей Большой отвечал брату: «Рад яз ныне, что и ты в разум пришёл. Яз же давно не могу терпеть высокоумия его. Надобно нам тайно на совет съехаться. Подумаем, как нам наидобре перейти к друзьям нашим, а ранее того полки свои собрать и стоять у рубежей чужеземных, дабы лучше укрыться от злобы его…»
Обиженные пытались воздействовать на великого князя через мать. Не получилось. Тогда, забрав свои семьи, они ушли в Литву. Казимир IV с удовольствием принял перебежчиков и выделил им Витебск. Великому князю пришлось уступить: чтобы вернуть братьев в их уделы, он передал им Алексин и Калугу.
К сожалению, примирение было недолгим. Андрей Большой и Борис через голову великого князя вступили в тайные сношения с Литвой и Ордой. Особенно активен был первый из них. Кончилось это для него плохо: 6 ноября 1494 года его заковали в цепи и заключили в темницу Переяславля, где он через три года умер. Бориса, напуганного заключением брата, Иван пощадил. К счастью для подданных, его жестокость не сочеталась с безрассудностью и мстительностью.
Москва в первой половине XVI столетия
Великий князь Иван III Васильевич скончался 27 марта 1505 года. Он правил страной 43 года и 9 месяцев. Почти столько же (в совокупности) отмерила история его наследникам: сыну Василию III, его супруге Елене Глинской и внуку Ивану IV (до венчания его на царство). К сожалению, этот период нашей истории (1505–1547) не блещет великими событиями и достижениями в сфере общественной мысли и культуры. Но и совсем тёмным его, конечно, не назовёшь.
Оружейная палата. Оружейная палата была учреждена по указу великого князя Василия III в 1511 году. Во главе её стоял оружничий боярин. Его задачей было изготовление боевого и нарядного оружия, но не только его. В состав палаты входили мастерские, в которых делали богатую золотую и серебряную посуду, церковную утварь, драгоценные украшения, конскую упряжь и роскошную одежду. Иконописцы писали иконы.
Для тонкой ювелирной работы требовались мастера высочайшего класса. Их собирали по всей России, а по возможности привлекали иностранцев. Это были не только оружейники, но и резчики по металлу, дереву и кости, чеканщики, ювелиры, живописцы и золотошвеи.
Со временем Оружейная палата стала не только местом создания вещей высокой материальной и художественной ценности, но и хранилищем их. Благодаря этому мы можем увидеть сегодня царские троны и царские регалии, средневековую одежду и предметы обихода и, конечно, оружие. Место их хранения и показа – Государственная Оружейная палата Кремля.
В годы правления Василия III монах Филофей разработал концепцию «Москва – третий Рим». Результатом попытки увязать историю Русского государства с всемирной историей стал и «Хронограф» 1512 года. В нём монах псковского Елиазарьева монастыря Филофей впервые выдвинул идею о Москве как третьем Риме: «Два убо Рима падоша, а третий стоит, а четвёртому не быть».
Примерно в это же время Филофей составил послание князю Василию III. В нём обращалось внимание князя на высоту исторической миссии, которая выпала его державе, наследующей Риму и Константинополю. «Сего ради подобает тебе, о царю, содержати царствие твое со страхом Божиим, – писал Филофей. – Внемли, благочестивый царю, яко вся хрестьянска царства снидошася в твое едино царствие».
Филофей настоятельно обращал внимание Василия III на историческую ответственность, которая выпала на его долю. Из своего далека, из келейной тиши монастыря старец внимательно наблюдал за жизнью Руси и сумел узреть то, что не заметили московские книжники, погружённые в придворную суету и интриги. Послания Филофея выражали радостное удивление от свершившегося на его глазах и одновременно тревогу о том, готова ли Москва выполнить завещанное ей свыше.
Кстати. Современный исследователь Д. Зенин справедливо полагает, что в разработке концепции «Москва – третий Рим» немалую роль сыграли не только политические и экономические факторы, но и религиозные. В конце XV столетия Москва могла претендовать на первенствующее значение не только в силу своей экономической мощи и политической значимости, но и потому, что на Руси к этому времени оказались почти все основные христианские святыни:
золотой царский венец,
золотой царский пояс,
плат Вероники – платок с нерукотворным изображением Спасителя,
плащаница,
древо животворящего креста и гвозди, которыми был прибит к нему Сын Божий,
гроб Господень,
копьё, которым римские воины пронзили подреберье Иисуса,
терновый венец,
хрустальный кубок, в который Иосиф Аримафейский собрал кровь Христа, – святой Грааль,
риза Богородицы,
мощи апостолов.
…Наличие в Русском государстве величайших христианских святынь, безусловно, сыграло положительную роль не только в его религиозном, но и в политическом возвышении, в выработке великодержавных притязаний московских правителей.
Русский Мюнхгаузен. В 1786 году в Англии вышла книга немецкого литератора и хранителя нумизматических коллекций Рудольфа-Эриха Распе «Повествования барона Мюнхгаузена о его чудесных приключениях». Успех издания был колоссальный. С лёгкой руки Распе имя Мюнхгаузена приобрело нарицательное значение, стало синонимом весёлого враля и забавника, а в литературе утвердило жанр, произведения которого отличались краткостью, динамичным развитием действия и присутствием в рассказе необычайных подробностей в отношении привычных и хорошо знакомых вещей.
Вот уже третье столетие имя Мюнхгаузена на слуху у читающей публики, но мало кто знает, что у немецкого оригинала было немало российских предшественников (например, А. Эммин и князь Д.Е. Цицианов). Более того, известен первый русский Мюнхгаузен – москвич Дмитрий Герасимов. Весёлым человеком был Дмитрий. В 1516 году он забавлял Сигизмунда Герберштейна, посла императора Священной Римской империи, следующим рассказом:
– Велика наша страна. Реки её немерены, леса её нехожены.
– Гут, гут, – одобрительно кивал посол. На собственном опыте он уже убедился, что на Руси немерены не только реки, но и дороги. Никто не мог сказать Сигизмунду, сколько миль от одного города до другого – расстояния измеряли днями путешествий.
Да и не всегда удавалось ночевать в населённом пункте, чаще ночь заставала в пути! И тогда приходилось коротать её на лапнике у костра. С улыбкой вспоминал Герберштейн, как веселились русские, когда он потребовал для себя и своих спутников кровати. «Да, немерена и нехожена эта страна, – думал посол. – Не знают даже ни долготы, ни широты нахождения столицы. Что уж говорить о других городах?»
– Рыбу из рек черпаем вёдрами, – продолжал Дмитрий, – ягоду из лесу берём возами, мёд черпаем бочками.
– Как бочками? – удивился посол. – Откуда бочками?
– Известно, откуда, – засмеялся рассказчик, – из леса, кормильца нашего! Вот слушайте, ваша честь, был такой случай. Сосед мой по имению пошёл как-то в лес поискать рой пчелиный да заприметил огромное дуплистое дерево. С трудом, но добрался до дупла, а из него мёд чуть не через край переливается. Не знаю уж зачем, но полез сосед выше, да сорвался с сука и угодил прямо в медовую вязкость. Он и так, он и сяк, а его засасывает всё глубже и глубже. Хорошо, дно оказалось близко, и завяз-то всего по грудь, но как ни пытался, не мог вылезти сам.
Герасимов перевёл дух и посмотрел на посла, тот был весь внимание.
– Два дня просидел горемычный в дупле, но повезло мужику, – нагнетал страху рассказчик. – Пришла к дереву полакомиться медком большая медведица. Сосед мой дрожит, конечно, но деваться некуда – затаился и ждёт. Поскреблась медведица, почесалась о дерево и полезла к дуплу.
– Уф! – выдохнул Сигизмунд.
– Вот, вот! – согласился Дмитрий. – Со страху-то соседушка мой ухватил медведицу за уши да как заорёт. Та и выдернула его из дупла, а сама наутёк.
– А что было дальше? – полюбопытствовал Герберштейн.
– Отлежался и побрёл домой, всё хорошо, но увязались за ним пчёлы, каждая с воробья.
– Как же такие пчёлы в улей залетают? – удивился посол.
– А у нас на Руси отговорок нет. Хоть тресни, а лезь! – пояснил рассказчик непонятливому немцу и продолжал: – Ещё больше намаялся сосед дома, чем в дупле, – три недели в бане отмачивался. Всей деревней только успевали воду носить, – и кончил задумчиво: – Да, богата земля русская, да порядку в ней нет.
Герберштейн был в Москве дважды, вторично – в 1526 году. И опять встречался с Дмитрием Герасимовым. На этот раз забавник поведал послу о растении, из семян которого вырастают ягнята. Эту и другие байки весёлого москвича посол поместил в своей книге «Записки о московитских делах». Этот солидный труд вышел на Западе в 1549 году и принёс автору всемирную известность. Характерно, что Герберштейн вполне серьёзно отнёсся к рассказам Дмитрия Герасимова. В предисловии к книге он писал о предмете своего исследования: «Дабы мнение моё по этому вопросу не показалось кому-либо подозрительным или высокомерным, заявляю, что я воочию видел и осмотрел Московию, и притом не раз, а два. Большую же часть моих сведений я почерпнул от людей той местности, как сведущих, так и достойных доверия. Кроме того, я не довольствовался сообщением одного или двух, а опирался на согласные свидетельства многих».