После «водной» расправы наступила очередь самого города. Как сообщает Новгородская третья летопись, царь «со всеми воинскими людьми поехал по всему городу и по всем посадам и повеле у всех градских жителей, во всех домах и в подцерковиях, и в полатах имения их грабити, и самих мужей и жён без пощадения и без остатка бити и грабить дворы, и в хоромах окна и ворота высекати».
Как и в Твери, опричники уничтожали всё, что не могли унести: запасы продовольствия, зерно, предметы домашнего обихода, лошадей и скот. В записках Г. Штадена читаем: «Были снесены все новые постройки, было иссеченно всё красивое: ворота, лестницы, окна». Посадских обывателей, которые пытались сопротивляться, убивали на месте. Р.Г. Скрынников писал: «Новгородский посад стал жертвой дикого, бессмысленного погрома».
Но хуже всего пришлось бедноте. 1570 год – это год голода и чумы. В поисках пропитания люди бежали в богатый Новгород. Иван IV приказал гнать нищих из города. Отмечались случаи людоедства. Царь приказал утопить в Волхове всех изобличённых в этом.
Бедственное положение основной массы населения России усугублялось мерами, принятыми Грозным против распространения эпидемии: «Все города в государстве, все монастыри, посады, деревни, все просёлки и большие дороги были заняты заставами, чтобы ни один не мог пройти к другому. А если стража кого-нибудь хватала, его сейчас же у заставы бросали в огонь со всем, что при нём было» (Г. Штаден).
Ограничения в перемещении населения очень способствовали «работе» опричников, которые разгромили новгородские «пригороды» – Ладогу, Карелу, Орешек и Ивангород. Кромешники жгли и разоряли деревни, церкви и монастыри в радиусе 200–300 вёрст от Новгорода. Некоторые историки называют это войной против собственного народа, скрывая под этим термином более трагическое явление – геноцид, то есть истребление беззащитных и несопротивляющихся.
«Погуляв» пять недель на родной сторонушке и насытившись кровушкой невинных соотечественников, Грозный неожиданно сменил гнев на милость. 12 февраля, в понедельник второй недели Великого поста, на рассвете, Иоанн призвал к себе по одному именитому человеку с каждой улицы Новгорода. Смертельно запуганные, они предстали пред владыкой. Но тиран «возрел на них оком милостивым и кротким» и тихо сказал:
– Мужи новгородские, все доселе живущие[29]! Молите Господа о нашем благочестивом царском державстве, о христолюбивом воинстве, да побеждаем всех врагов видимых и невидимых! Суди Бог изменнику моему, вашему архиепископу Пимену и злым его советникам! На них, на них взыщется кровь, здесь излиянная. Да умолкнет плач и стенание; да утешится скорбь и горечь! Живите и благоденствуйте в сём граде. Идите в домы свои с миром!
И пошли рабы Божии в дома свои, оставленные «благодетелями» без дверей и окон, без домашней утвари и запасов еды, радуясь тому, что не попали в число тысяч новгородцев, отправленных «благодетелями» к царю небесному.
Разгром Новгорода был так сокрушителен, что почти два десятилетия спустя при очередной переписи города, от которой в копиях сохранились писцовые книги, переписчики постоянно отмечали: «двор пуст», «место пусто».
Причины кровавого «новгородского дела» оказались тайной даже для его участников и современников. Трудно всерьёз принять версию об измене новгородцев. И не только потому, что Литва, равно как Ливонский орден и Швеция, всегда являлась для Новгорода большим врагом, чем Москва: варварский погром собственного государства, учинённый Иваном IV зимой 1569–1570 годов, практически ничего не изменил в управлении городом и землями новгородскими. Уже через два года царь жалует новгородскому архиепископу Леониду грамоту, в которой подтверждает прежние его права. Как и прежде, город управляется «пятиконецкими» старостами (Новгород делился на пять «концов»). За городом сохраняется чеканка собственной монеты. Новгородское наместничество по-прежнему самостоятельно в дипломатических сношениях с Ливонией и Швецией…
Другая версия – о заговоре в пользу князя Старицкого. Может быть, царь избивал в Новгороде его сторонников? Не похоже. За три месяца до начала похода вести о казни должны были достичь Новгорода. Зная характер Ивана IV, новгородцы, если бы ведали за собой вину, могли приготовиться к отпору… или к покаянию.
Кроме того, царь, расправлявшийся с каждым, кто во времена опричнины осмеливался давать в монастыри и церкви вклады на помин души казнённых, здесь, в самом Новгороде, перед возвращением в Москву выдал Кирилло-Белозерскому монастырю грамоту на «село Ветлинское Дмитровского уезда» для поминовения души князя Старицкого.
…После Новгорода Грозный намеревался взяться за Псков. 21 февраля горожане встретили его хлебом-солью и изъявлением полной покорности. Тем не менее все монахи и монастыри были ограблены до нитки. Опричники изымали деньги, кресты и иконы, драгоценную церковную утварь и книги. Людские потери были невелики: казнили игумена Псково-Печерского монастыря Корнилия, книжника Васьяна Муромцева и ещё десятка три псковичей (в основном духовных лиц, связанных с игуменом).
Это чудо летописи объясняют заступничеством юродивого Николы, которого посетил царь. Угощая Иоанна, юродивый предложил ему сырого мяса.
Царь отказался:
– Я христианин и не ем мяса в Великий пост.
– Ты делаешь хуже, – заметил Никола, – питаешься человеческою плотию и кровию, забывая не только пост, но и Бога!
Юродивые почитались в народе почти как святые, они были воплощением его совести. Поэтому гневливый владыка сдержал себя, а Никола, провожая его, напутствовал:
– Хватит мучить людей, уезжай в Москву, иначе лошадь, на которой ты приехал, не повезёт тебя обратно.
Царь не внял данному ему совету, приказав снять колокола с Троицкого собора. Тут же пал его лучший конь. Трусливый и суеверный деспот в ужасе бежал из Пскова.
Новгородская интермедия закончилась. Подводя её итоги, Р.Г. Скрынников писал: «В истории кровавых “подвигов” опричнины новгородский погром стал самым отвратительным эпизодом. Бессмысленные и жестокие избиения ни в чём не повинного новгородского населения навсегда сделали самое понятие опричнины синонимом произвола и беззакония».
Тишина ужаса. С февраля по июль 1570 года в Александровской слободе расследовалось дело новгородского архиепископа Пимена. Собирались доносы и улики, производились аресты. Из подследственных выбивались и выжигались нужные показания.
25 июля на Торговой площади Китай-города поставили 18 виселиц, разложили большой костёр, над которым повесили огромный котёл. Увидев эти страшные приготовления, люди поспешили разбежаться по своим домам, бросив лавки с товаром. В воцарившейся тишине раздавался лишь звон бубнов – на площадь въезжал Грозный.
Иоанн был в полном военном облачении – «в доспехе, в шоломе и с копиём». Вид пустой площади озадачил тирана, что-то мелькнуло человеческое в его замутнённом сознании. Но ярость и жажда расправы тут же погасили искорку гуманности. По его приказу опричники начали сгонять москвичей к месту казни.
– Народ! Увидишь муки и гибель; но караю изменников! Ответствуй: прав ли суд мой?
Люди, уже попривыкши к ужасам постоянных казней, «велегласно» отвечали:
– Да живёт многие лета государь великий! Да погибнут изменники.
После «одобрения» его намерений Иоанн приступил к действию. Из толпы осуждённых вывели 180 человек, и царь даровал им, как менее виновным, жизнь и свободу. Помилованные были переданы на руки земским боярам и дворянам, которым Грозный заявил:
– Вот, возьмите, дарю их вам, принимайте, уводите с собой, не имею никакого суда над ними.
Казни начались с членов земской Боярской думы. Первыми взошли на эшафот печатник[30] И.М. Висковатый, чиновник опытнейший в государственных делах, и главный казначей Н.А. Фуников, верный слуга царства от юности до преклонных лет. Думный дьяк развернул свиток и начал читать: «Иван Михайлов, бывший тайный советник государев! Ты служил неправильно его царскому величеству и писал к королю Сигизмунду, желая предать ему Новгород. Се первая вина твоя!»
Ударив Висковатого плёткой, дьяк продолжал чтение: «А се вторая, меньшая, вина твоя: ты, изменник неблагодарный, писал к султану турецкому, чтобы он взял Астрахань и Казань». Ударив ещё раз беззащитного пленника своей страны, дьяк закончил чтение: «Ты же звал и хана крымского опустошать Россию: се твоё третие злое дело!»
Согласно прочитанному обвинительному акту, глава Посольского приказа, занимая 21 год высший дипломатический пост, только и делал, что натравливал соседей на свою страну. Услышав эту ахинею, Висковатый, человек смиренный и великодушный, воскликнул:
– Свидетельствуюсь Господом Богом, ведающим сердца и помышления человеческие, что я всегда служил верно царю и отечеству. Слышу наглые клеветы: не хочу более оправдываться, ибо земной судия не хочет внимать истине; но Судия Небесный видит мою невинность. И ты, о государь, увидишь её пред лицом Всевышнего!
По свидетельству А. Гваньини, Висковатый обратился не к царю, а ко всему кагалу опричников:
– Несчастные вы люди вместе с великим князем. Разбойники вы и прислужники его бессовестных деяний. Проливаете вы незаслуженно невинную кровь. Вы поступаете как тираны, право и неправо посылаете смертных на гибель. Всё, в чём вы меня обвиняете, совершенно ложно, но для вас нет ничего легче, чем погубить невиновного. Но придёт час, которого вы не ждёте. Бог когда-то вас накажет и сурово за всё покарает.
Кромешники сорвали с Висковатого одежду и голым привязали к большому кресту. По желанию Грозного роль палачей взяли на себя присутствовавшие на площади дворяне и приказные. Первым к истязаемому подошёл Малюта Скуратов и отрезал казнимому ухо… К великой досаде Иоанна, Висковатый быстро отдал Богу душу.
Казначей Фуников-Карцев тоже с достоинством принял смерть, бросив царю: