хидах по вся дни в церкви Божии.
Царь и государь и великий князь Иван Васильевич всея Русии велел написати в сенаники князей и бояр и прочих людей опальных по своей государеве грамоте.
Сих опальных людей поминать и по грамоте церёве, и понахиды по них пети, а которые в сем синаники не имены писаны, прозвищи и в котором месте писано 10 или 20, или 50, ино бы тех поминали: Ты, Господи, сам веси имена их».
По подсчётам Скрынникова, Иван IV признал за собой четыре с половиной тысячи убиенных. Но это далеко не все. По его вине погибли десятки (если не сотни) тысяч простых россиян, лишённых в зимнее время домашнего крова и пищи. К голоду надо добавить и мор, вызванный тем, что умиравших некому было хоронить: центральные территории России опустели. Так что возня историков с 4500 убиенными по приказам царя-ирода – это лицемерие с тщетной попыткой обелить изувера, садистские наклонности которого проявились уже к двенадцатому году его бытия.
С площадок высоких теремов Иван сбрасывал «тварь бессловесную» – кошек и собак. С ватагой сверстников из знатных семей он устраивал бешеные скачки по улицам Москвы: «начал человеков уроняти, скачущи всюду неблагочинно». Орава подростков во главе с великим князем сбивала горожан с ног и хлестала разбегавшихся людей плётками.
В тринадцать лет и четыре месяца подросток натравил псарей на боярина Андрея Шуйского. Это была его первая человеческая жертва. На исходе пятнадцатого года по приказу завтрашнего царя были казнены князь И.И. Кубинский, бояре Ф.С. и В.М. Воронцовы, дворецкий И.П. Фёдоров (дело о новгородских пищальниках).
Московское восстание 1547 года так напугало молодого царя («И вошёл страх в душу мою», – признавался он), что тринадцать первых лет его правления прошли в «тишине и управе», но в два следующих десятилетия полностью проявилась его сущность тирана и изувера.
Вот как проводил Иоанн в декабре 1567 года «чистку» приказного аппарата в Москве: «Опричники великого князя должны были в количестве приблизительно от 10 до 20 человек разъезжать по улицам с большими топорами, имея под одеждой кольчугу. Каждая отдельная рота намечала бояр, государственных людей, князей и знатных купцов.
Ни один из них не знал своей вины, ещё меньше – время своей смерти и что вообще они приговорены. И каждый шёл, ничего не зная, на работу в суды и канцелярии. Банды убийц изрубали и душили их без всякой вины на улицах, в воротах или на рынке и оставляли их лежать, и ни один человек не должен был предать их земле. И все улицы, рынки и дороги были наполнены трупами, так что местные жители и чужестранцы не только испугались, но и не могли никуда пройти вследствие большого зловония» (И. Таубе, Э. Крузе).
Кто считал эти жертвы опричного террора? И на чьей они совести?
Грозный не допускал никакого послабления по отношению к караемому им населению. Однажды ему донесли, что некий из его «гвардейцев» дал бедствующей вдове ломоть хлеба. Иоанн приказал обезглавить обоих – и вдову, и опричника. Их трупы лежали на площади в течение трёх дней, а между ними – злосчастный ломоть хлеба. Никто из затерроризированных обывателей не посмел покуситься на него.
Так же безжалостно расправлялся самодержец с теми, кто публично проявлял чувства по отношению к казнимым: «Если он заметит кого-нибудь в это время с угрюмым или печальным лицом или услышит, что кто-нибудь недостаточно рьяно повторяет за ним “гойда, гойда”, он тотчас приказывает своим приспешникам схватить и изрубить такого человека, приговаривая: “И ты, изменник, мыслишь заодно с моим врагом? Почему ты ему сочувствуешь? Почему скорбишь о смерти его?”» (И. Таубе, Э. Крузе).
Будучи изувером от природы, Иоанн не удовлетворялся распространёнными видами казни (отсечение головы, повешение) и предпочитал избегать «стандартов». В его царствование практиковались особые варианты сожжения заживо – подрыв приговорённого к смерти пороховым зарядом. Именно таким образом опричники погубили многих «шляхетских слуг» (боевых холопов) боярина И.П. Фёдорова-Челяднина. Палачи загнали обречённых на смерть людей в постройки господской усадьбы и взорвали их.
По свидетельству князя А.М. Курбского, похожую экзекуцию царь приказал совершить над Н.Г. Казариновым-Голохвастовым, схваченным кромешниками после его пострига в монахи. Увидав бывшего стрелецкого военачальника в иноческом платье, Грозный пришёл в неописуемую ярость и «абие бочку пороху, аба две, под един струбец[33] повелел поставити и, привязавши тамо мужа, взорвати».
При взятии русскими войсками Пайды (январь 1573 года) погиб Малюта Скуратов, палач и любимец Грозного. В отместку противнику царь велел заживо зажарить всех пленных – шведских и немецких дворян, а также знатных горожан во главе с комендантом Г. Боем. Пленных привязали к кольям, которые были врыты в землю перед крепостью.
До этого случая пленных (массово и с семьями) убивали в Твери, городах Поволжья и в Москве. И никто их не считал, потому что нехристи.
Особенность жестокости Грозного состояла не только в количестве казней, пыток и погромов, но и в изощрённой изобретательности – как видов истязаний, так и в орудиях пыток. Иоанн часто присутствовал на допросах своих жертв и с видимым удовлетворением наблюдал за их муками. Одну из таких «сцен» 28 мая 1575 года видел в Александровской слободе английский посол Джером Горсей.
«В день святого Исайи царь приказал вывести огромных диких и свирепых медведей из тёмных клеток и укрытий. Потом привезли в специальное ограждённое место около семи человек из главных мятежников, рослых и тучных монахов, каждый из которых держал крест и чётки в одной руке и пику пяти футов длины в другой.
Вслед за тем был запущен дикий медведь, который, рыча, бросался с остервенением на стены. Крики, шум людей сделали его ещё более свирепым. Медведь учуял монаха, он с яростью набросился на него, поймал и раздробил ему голову, разорвал тело, живот, ноги и руки, как кот мышь, растерзал в клочки, пока не дошёл до мяса, крови и костей. Так зверь сожрал первого монаха, после чего стрельцы застрелили его. Затем другой монах и другой медведь были стравлены, и подобным образом все семеро, как и первый, были растерзаны».
По сообщению Пера Перссона, медвежью травлю царь «часто заводил зимой, когда бывал в Москве и мог смотреть на лёд из своей комнаты. Тут он приказывал выводить множество пленных, заставлял их бороться и драться с медведями, которые безжалостно убивали и терзали их».
То же самое Грозный проделывал с собственными подданными, ненароком подвернувшимися под руку или ему, или его холуям. По описанию Гваньини, царь и его старший сын Иван «охотно любуются этим зрелищем и до упаду смеются».
Родственникам убиенных во время этого «представления» Грозный выплачивал денежную «виру» за пролитую кровь, одну или две золотые монеты. По его мнению, это была вполне достаточная компенсация за потерю кормильца.
Травля собаками и в особенности медведем освобождала палачей от необходимости захоронения останков умученных. Гибель в пасти животного идеально соответствовала традиции квазипогребения[34] «нечистых» покойников вне земной тверди.
Никаких гуманных чувств ни к отдельным лицам, ни к народу в целом Грозный не испытывал. Для него человек был лишь источником дохода: чем больше «людишек», тем богаче государство, то есть он – самодержец Иоанн IV. Народ этот самодур и тиран сравнивал со своей бородой.
– Чем чаще стричь бороду, – говорил он, – тем гуще она будет расти.
Вообще, к русскому народу относился с пренебрежением, считая себя немцем, свою родословную вёл от римского императора Августа, его брата Пруса, мифологического предка Рюрика. Английский посол Джильс Флетчер передаёт такой случай.
Царь сделал заказ одному ювелиру. Передавая ему для работы слиток золота, он предупредил мастера, чтобы он тщательно следил за расходом драгоценного металла, так как все русские воры. Ювелир улыбнулся. Иоанн захотел узнать, что развеселило англичанина.
– Если ваше величество простит меня, – ответил золотых дел мастер, – то я вам объясню. Ваше величество изволили сказать, что русские все воры, а между тем забыли, что сам русский.
– Я так и думал, – соизволил ответить Грозный, – но ты ошибся: я не русский, предки мои германцы.
От этого «германца» народ бежал на южные и восточные окраины России, а военные – в Литву и Польшу. Постоянными репрессиями командного состава Иоанн превратил армию в небоеспособную громаду – посмешище Запада. Впечатляющую характеристику дал ей Н. Карамзин: «В то время, когда Иоанн, имея триста тысяч добрых[35] воинов, терял наши западные владения, уступая их двадцати шести тысячам полумёртвых ляхов и немцев, – в то самое время три купца и беглый атаман волжских разбойников дерзнули без царского повеления завоевать Сибирь».
Царь и его кромешники творили насилие в городах и весях, опустошавшихся голодом и чумой. Число жертв от них было в несколько раз больше, чем от погромов опричников.
Но в памяти современников казни, погромы, мор и голод слились в одно бедствие. Опричнина произвела на современников ошеломляющее впечатление. Историк Р.Г. Скрынников так оценил это социальное бедствие в жизни русского народа: «По своему деморализующему влиянию на русское общество террор можно сравнить разве что с монгольским игом».
Ознакомление с террористической стороной общегосударственной деятельности российского самодержца Ивана IV невольно вызывает вопрос: как эта одиозная фигура смогла войти в сознание народа (но не его современников) более чем положительной личностью? Ответ на этот вопрос дал ровно 200 лет назад Николай Михайлович Карамзин: «Добрая слава Иоаннова пережила его худшую славу в народной памяти: стенания умолкли, жертвы истлели, и старые предания затмились новейшими. Но имя Иоанново блистало на Судебнике и напоминало приобретение трёх царств монгольских: доказательства дел ужасных лежали в книгохранилищах, а народ в течение веков видел Казань, Астрахань, Сибирь как живые монументы Царя-Завоевателя; чтил в нём знаменитого виновника нашей государственной силы, нашего гражданского образования; отвергнул или забыл название Мучителя, данное ему современниками, и по тёмным слухам о жестокости Иоанновой доныне именуют его только Грозным, не различая внука с дедом, так названным древнею Россиею более в хвалу, нежели в укоризну. История злопамятнее народа!»