Похотливый и развратный государь находился в это время в состоянии физического полураспада. «Ему было только пятьдесят лет с небольшим, а он казался дряхлым, глубоким стариком», – писал историк Н.И. Костомаров. Юная царица с содроганием ждала каждой ночи, боясь не угодить государю. Основным чувством, господствовавшим в её сознании, был страх, временами переходивший в ужас (день смерти старшего сына царя).
19 ноября 1581 года Мария родила сына. Ребёнок (его назвали Дмитрием) стал для неё отрадой и спасением от душевных ран. Да и царь после кончины сына несколько присмирел.
Кремль стал похож на монастырь. Грозный каялся в своих преступлениях, жертвовал святым обителям сокровища из казны и составлял списки (синодики) своих личных жертв, требовал постоянно служить по убиенным. Но умирать не хотел, за жизнь цеплялся, свозя со всей Руси знахарей и колдунов. Возмездие пришло 18 марта 1584 года.
Царевичу Дмитрию было в это время два года и четыре месяца. Рос он слабым и больным ребёнком, страдал нервными припадками, похожими на эпилептические. Во время припадков он был невменяем: «за что ухватится зубом, то и объест, объедал руки матери своей и Ондреевне, дочке Нагого, едва у него отняли». Это было следствием переживаний матери, её постоянного страха перед супругом-иродом, которого сменил на троне его сын Фёдор.
Вдову с сыном отправили в Углич. 15 мая 1591 года там произошла трагедия: девятилетний ребёнок погиб. Сразу возникло две версии случившегося: несчастный случай и убийство. По первой, Дмитрий играл на заднем дворе в тычку (в «ножички»), упал в сильном припадке горлом на нож и нанёс себе смертельную рану. Версия неправдоподобная. По второй, его убили, чтобы расчистить дорогу к власти Б. Годунову (у царя Фёдора Ивановича детей не было).
Горожане полагали, что Дмитрия погубили по распоряжению царского представителя в Угличе. Это вызвало бунт. Подозреваемые в содеянном были убиты. Следственная комиссия, присланная из Москвы, пришла к следующему выводу: «Царевичу Дмитрию смерть учинилась Божьим судом». Комиссию возглавляли митрополит Геласий и боярин Василий Шуйский.
После похорон царевича Марию Нагую постригли и под именем Марфы сослали в монастырь святого Николая на реке Выксе. Сослали и забыли. Но через двенадцать лет пришлось вспомнить: на западной границе Руси появился самозванец, который выдавал себя за царевича Дмитрия.
Инокиню Марфу срочно привезли в Москву и представили пред светлые очи нового государя. Борис Годунов приказал:
– Говори правду, живой твой сын или нет?
– Не знаю, – ответила бывшая царица и с явной издёвкой добавила: – У Бога все живы, али не так?
Царь был с супругой, та в ярости набросилась на инокиню, осыпая её бранью. Отстранив жену, Годунов попросил Марфу, назвав её прежним именем:
– Говори, Мария, всё, что знаешь.
– Сказывали мне, что он жив, – тихо молвила инокиня. – Вроде бы его тайно увезли из России, куда – не знаю. А тот, кто говорил, давно уже в могиле.
Конечно, Марфа лгала: что она, не видела, кого хоронила?
Смерть царевича Дмитрия
Не знала, над чьим телом билась в рыданиях? Но это была ложь во спасение от тех, кто фактически лишил её жизни.
…За инокиней прибыли ещё раз летом 1605 года, и теперь она понимала зачем.
Встреча с мнимым сыном произошла 18 июля в селе Тайнинском. Её ввели в роскошный шатёр и оставили с «сыном». Время тянулось томительно долго, а народ ждал. Но вот они вышли вдвоём: вдова Ивана Грозного и её сын[37] Дмитрий.
В шикарном экипаже Мария въезжала в столицу. А рядом был её царственный сын. Он шёл с непокрытой головой вровень с окнами кареты. Затем вскочил на горячего коня и встретил «матушку» уже у ворот Кремля. Люди утирали слёзы умиления. А для Марии это был первый день, когда она почувствовала себя царицей.
Она опять солгала. Уже дважды. Но этот день стоил отступничества. После рождения сына это был второй счастливый день в её трагической жизни.
Мария снова стала царицей. И не полузаконной женой самодержца-самодура, а матерью законного государя[38]. Десять месяцев она прожила в почёте и поклонении в Вознесенском монастыре. Но 17 мая 1606 года грянул гром – государственный переворот и убийство обретённого сына.
Разъярённая толпа приволокла изуродованный труп Лжедмитрия к келье Марии и потребовала ответить ей:
– Этот убитый – не твой ли сын?
– Спрашивать надо было, когда живой он был, а теперь он, конечно, не мой, а Божий.
Через две недели после этих событий, 3 июля, в Архангельском соборе Кремля состоялось перезахоронение останков царевича Дмитрия, привезённых из Углича. Раку с останками нёс новый царь Василий Шуйский. Инокиня-мать, обливаясь слезами, просила его и духовенство простить ей грех согласия с Лжедмитрием. Народ, по замечанию летописца, «рыдал, исполненный умиления».
Это был триумф, печальный триумф всей жизни Марии. Прах её сына упокоился в усыпальнице русских царей – рядом с прахом его отца Ивана Грозного. Это было официальное признание законного наследника великого государя и последнего представителя династии Рюриковичей.
А на ум опять приходят сомнения: того ли захоронили? Вот свидетельство очевидца – французского офицера на русской службе Маржерета, который писал о перезахоронении тела ребёнка «невредимого, в одежде свежей и целой, как в день погребения, даже орехи оказались целыми в его кулачке».
Что-то в этом свидетельстве смущает. Сохранность одежды и трупа? Орешки в кулачке ребёнка? Но если он перед смертью играл в «тычок», то не мог держать в одной руке нож, а в другой орешки. А если держал, то, значит, не сам себя убил, а его зарезали. Вопросы, вопросы…
Впрочем, главный вопрос для истории решён категорически достоверно: с гибелью царевича Дмитрия, последнего сына Ивана IV Васильевича, династия Рюриковичей пресеклась. Случилось то, чего больше всего боялся Грозный и во имя чего немерено проливал кровь людскую. Как политик он оказался несостоятелен.
Приложение
Начитаннейший москвич. В нашу задачу не входит интриговать читателя. Поэтому сразу скажем, что речь пойдет о царе Иване IV. При упоминании имени этого деспота, да ещё в контексте с глаголом «читал», у нашего современника, естественно, возникнут ассоциации с библиотекой Ивана IV. И это ещё не всё, а главное – это не начало формирования столь сложной личности.
Будущего единодержца учили грамоте так же, как учили его предков, как вообще учили грамоте на Руси: часами подросток твердил Часослов и Псалтырь с бесконечным повторением задов, то есть пройденного ранее. Обладая великолепной памятью, Иван запоминал слово в слово большие фрагменты из этих книг. Болезненно самолюбивый подросток чувствовал себя утеснённым со стороны бояр, поэтому обострённо воспринимал в зазубриваемых сборниках строки о царе и царстве, о помазаннике Божием, о нечестивых советниках, о блаженном муже, который не ходит на их совет, и тому подобное: «Несть власти, аще не от Бога»; «Всяка душа властем предержащим да повинуется»; «Горе граду, им же градом мнози обладают»…
С того момента, как Иван осознал своё сиротство и начал задумываться об отношении с окружающими, эти строки возбуждали его внимание. Библейские афоризмы Иван применял к своему положению: внутреннее одиночество при внешнем многолюдстве, фактическое безвластие при формальной неограниченности державных полномочий, скрытые насмешки ближайшего окружения при внешней почтительности. Библейские изречения давали Ивану прямые и желанные ответы на вопросы, которые возникали у него под влиянием житейских столкновений, подогревали в нём чувство злобы, которое вызывали дворцовые инциденты, способствовали формированию личности нравственно ущемлённой, проникнутой громаднейшим чувством самомнения, убеждённой в правомерности всего, исходящего от его особы: «А жаловати есмя своих холопей вольны, а и казнити вольны же».
Подытоживая отроческий период жизни Ивана Грозного, В.О. Ключевский говорил студентам Московского университета: «Легко понять, какие быстрые успехи в изучении Святого писания должен был сделать Иван, применяя к своей экзегетике[39] такой нервный, субъективный метод, изучая и толкуя слово Божие под диктовку раздражённого, капризного чувства. От Псалтыря он перешёл к другим частям Писания, перечитал много, что мог достать из тогдашнего книжного запаса, вращавшегося в русском читающем обществе».
Книги в средневековой Руси стоили огромнейшие деньги. Владеть десятком фолиантов мог, как правило, только человек знатный и богатый. Наличие крупных собраний манускриптов было явлением редким. Но в случае с Иваном IV знаменитый историк, конечно, несколько усложнил ситуацию: молодому царю не пришлось особо напрягаться в поисках интересовавшей его литературы, так как под рукой была большая библиотека, собранная его предшественниками. Насколько она считалась ценной, можно судить по следующему факту: И.Я. Стеллецкий, один из первых исследователей библиотеки московских государей, считал, что великий князь Иван III затеял строительство нового каменного Кремля для обеспечения сохранности этого книжного богатства.
Первые свидетельства о книжном собрании, получившем в науке название библиотеки Ивана Грозного, связаны с Максимом Греком (1475–1556). В «Сказании о Максиме-философе» читаем:
«По мале не времени великий государь приснопамятный Василий Иоаннович сего инока Максима призвав и вводит его во свою царскую книгохранительницу и показа ему безчисленное множество греческих книг. Сей же инок во много-размышленном удивлении бысть о толиком множестве бесчисленного трудолюбного собрания и с клятвою изрече пред благочестивым государем, яко ни в Грецех толиков множество книг сподобихся видети».
Ко времени Ивана Грозного, венчавшегося на царство в 1547 году, в библиотеке, в основу которой легло собрание книг, привезённых его бабкой из Византии, прибавилось большое количество рукописей, написанных на русском языке. Во всяком случае, в списках книг сокровищницы Ивана IV преобладают именно эти манускрипты. Что они собой представляют? Какие из них читал царь?