– А дело?
– Какое дело?
– Ну то, из-за которого Чекало пострадал?
– А… Развалилось. «За недостаточностью улик».
Дарья терпеть не могла даром терять время, но ее профессия требовала терпения. Поэтому она честно ждала, пока Марина закончит очередную процедуру гемодиализа, чтобы с ней поговорить и расставить все точки над «i». Она злилась на девушку и ничего не могла с этим поделать: Марина должна была рассказать ей о визите в «Фармаконию», ведь именно поэтому Толик находился сейчас в таком отчаянном положении!
– Зачем ты приходила к Илье Митрохину в день убийства? – с места в карьер начала Даша, уставшая от ожидания, а потому раздраженная.
Марина вперила в нее взгляд широко раскрытых глаз. Даша даже немного смутилась: казалось, глаза самого Анатолия смотрят на нее, настолько сестра в данный момент была похожа на брата.
– Я… к Илье Митрохину? Но я не… – залепетала девушка, но Дарья не испытывала сострадания к бедняжке, посмевшей скрыть от нее важную информацию.
– Брось, мне все известно! Ты думала, что никто не узнает? Толик из-за тебя парится в ИВС, а ты сидишь тут, преисполненная жалости к себе, и требуешь сочувствия! Ты хоть понимаешь, как подвела брата, ведь он взял вину на себя из-за тебя!
– Из-за меня?!
Казалось, Марина не понимает, о чем говорит Даша, но глаза ее наполнились слезами, и она уже сглатывала их в попытке не разрыдаться.
– Прекрати! – раздраженно приказала Дарья. – У следователя есть видеозапись того, как ты идешь по коридору к кабинету Ильи Митрохина примерно в то время, когда он был убит. Как ты это объяснишь?
– Но я… я никогда не встречалась с Ильей Митрохиным! – в отчаянии воскликнула Марина и вдруг громко ойкнула, прикрыв рот обеими руками. Даша насторожилась, словно охотничий пес, почуявший след.
– Что – ой? – требовательно спросила она, подавшись вперед и буквально нависая над хрупкой девушкой. – Говори же!
– Ну, я… Толик меня убьет!
– Если не он, то это сделаю я! – прошипела Даша, вконец потерявшая терпение и совершенно не смущенная тем, что люди, проходившие по больничному коридору, с удивлением и неодобрением наблюдали за этой сценой. – Какого черта тебе понадобилось в «Фармаконии»? Как тебе вообще удалось туда пройти, в то время как Толя и его сотоварищи буквально в лепешку расшибались в попытке встретиться с Митрохиным и всякий раз получали отказ?
– Но… меня пригласили! – пролепетала Марина, вжавшись в стул и снизу вверх глядя испуганными глазами на своего «инквизитора». – Я знаю, что не должна была, но…
– Кто тебя пригласил? – перебила Даша.
– Мне позвонили из «Фармаконии» и сказали, что хотели бы обсудить вопрос о компенсации.
– О чем?
Теперь настал черед Даши удивляться.
– О компенсации вреда здоровью.
Даша медленно опустилась на стул, не сводя глаз с дрожащей Марины.
– Ты хочешь сказать, – почти по слогам произнесла она, – что тебе предлагали деньги?
Марина несколько раз моргнула, и Даша сочла это за утвердительный ответ.
– Митрохин предлагал?
– Я же сказала, что не встречалась с Митрохиным! Это был другой человек.
– Как его звали?
Девушка на секунду задумалась.
– Кажется, Рожков. Да, точно – он представился Леонидом Рожковым.
– Так-так-так… И о чем вы говорили?
– Ну, он сказал, что ему… то есть им всем жаль, что я пострадала из-за «Голудрола» и что они вины с себя не снимают, поэтому готовы платить. Судебный процесс, убеждал меня Рожков, займет много времени… Если он вообще состоится, потому что никаких доказательств вины «Фармаконии» нет. Но даже в случае успеха, по его словам, пострадавшие не могут рассчитывать на крупную компенсацию. Это в Штатах или в Европе многомиллионные иски к фармкомпаниям часто удовлетворяются, но в нашей стране таких прецедентов нет. Рожков сказал, что готов уладить вопрос без суда, если…
– Если?
– Если я подпишу отказ от претензий.
– Отличный ход! – воскликнула Даша. – А как же другие пострадавшие – что им предложили?
– Ничего, – опустив глаза и покраснев, ответила Марина. – Я сказала Рожкову, что я ведь не одна такая, но он предупредил, что предложение касается только меня. И еще добавил, чтобы я никому не рассказывала… Теперь я понимаю, что он пытался устранить меня… вернее, устранить Толика, который боролся против «Фармаконии» активнее всех!
– Разумеется! – воскликнула Даша. – Они отлично знали, куда бить: если бы ты подписала этот документ, руки Толика оказались бы связаны, ведь ты совершеннолетняя и по закону сама за себя отвечаешь! Ему пришлось бы отступить.
– Я… я подписала.
– Что-о?!
– Прости! Я… я просто так долго смотрела на то, как Толик надрывается, пытаясь мне помочь, а тут еще эти «сходки» и «маевки», понимаешь? Он работал, как вол, а после работы встречался со своей группой, искал других пострадавших, собирал материал о «Голудроле»… Сколько бы он так протянул? Нам нужны были деньги, и я подумала…
– Ты подумала, что они избавят твоего брата от необходимости борьбы?
– Да! В конце концов, это было больше, чем мог назначить суд…
– А как бы Толик воспринял твое решение?
– Он убил бы меня, если бы узнал! Он ведь столько сил положил на эту схватку, он чувствовал бы себя ответственным перед теми, кто не получил ничего!
– И как долго ты собиралась молчать? – растерянно поинтересовалась Даша. – Рано или поздно…
– Я об этом не думала, – всхлипнула Марина, отворачиваясь. – Я думала лишь о том, что при помощи этих денег мы не только сможем попытаться вылечить меня, но и, если ничего не выйдет, по крайней мере, у Толика после моей смерти будут хоть какие-то средства! Он ведь уже задумывался о продаже квартиры, представляешь?! Ну не могла я позволить ему лишиться жилья ради того, чтобы попытаться мне помочь! А они все равно должны мне деньги за то, что сотворили, так почему бы их не взять?
– Где деньги, Марина? – спросила Даша. – Ты их потратила?
– Я до сих пор ничего не получила.
– Ты хочешь сказать, что подписала отказ от претензий без всяких гарантий?
Марина ничего не ответила. По ее бледным щекам текли крупные слезы.
– Рожков был очень убедителен, – произнесла наконец девушка. – Он спросил номер моей студенческой карточки и сказал, что деньги переведет на мой счет, как только юристы «Фармаконии» одобрят сделку.
– Ты помнишь хоть какие-то формулировки из той бумаги?
– Кажется… там говорилось, что я отказываюсь от любых претензий к «Фармаконии» в связи с тем, что получила деньги, и обязуюсь никогда впредь не выдвигать обвинений в ее адрес.
– Марина, тебя обманули, – беспомощно разведя руками, сказала Дарья. – Развели, как малое дитя, подставили Толика, да еще и не дали ни копейки! Ты хоть представляешь, как чувствовал бы себя твой брат, когда его друзья по группе узнали бы о том, что «Фармакония» вас подкупила? Даже если бы деньги поступили на твой счет… Нет, погоди-ка!
Марина вскинула заплаканное лицо и с робкой надеждой уставилась на Дашу.
– Их жадность может сыграть нам на руку… – бормотала между тем девушка, словно забыв о том, что находится не одна. – Если нет денег, значит, договор теряет силу! Хорошо, с этим позже разберемся… Я вот чего не пойму: если тебя принимал Рожков, то как ты оказалась у кабинета Митрохина?
– Ну да, Рожков принимал меня в его кабинете – я табличку прочла.
– Так, но… Если Митрохина убили в его собственном кабинете между двенадцатью и часом ночи, то как, черт подери, Рожков успел заставить тебя подписать документы, проводить, уйти… Нет, что-то тут не вяжется!
– Но я была у Рожкова не в день убийства… и вовсе не ночью! – возразила Марина. – Я приходила накануне, днем, двадцать первого числа. Он сказал, что со мной хотел встретиться сам Митрохин, но ему пришлось срочно уехать. Рожков уверил меня, что делает это с согласия Ильи, и на документе в самом деле стояла его подпись!
– Интересно! – пробормотала себе под нос Даша. – Очень интересно! Точно помнишь, что это было днем?
– Естественно, около двух часов… Я еще обратила внимание на то, что сотрудников почти нет – видимо, все ушли на обеденный перерыв.
– Странный выбор времени для подписания соглашения… И больше ты «Фармаконию» не посещала?
– Нет. Зачем?
– То есть, – не слушая дальше, прошептала Дарья, – ты приходила в день убийства Митрохина, но задолго до самого убийства? Ты понимаешь, что это означает?
– Что?
– То, что запись у следователя – фальшивка! А я-то все голову ломала…
– Подожди, я не понимаю!
– А чего тут понимать? Я все думала, почему при наличии такой веской улики, как запись тебя, входящей в кабинет Митрохина, следователь не ухватился за нее? Он должен был отпустить Толика и задержать тебя! Но этого не произошло. Видео продемонстрировали Толику, и он подписал признание, чтобы избежать твоего обвинения в убийстве. Почему все так случилось? Да потому, что после приобщения записи к процессу ее пришлось бы проверить, и тогда выяснилось бы, что она фальшивая. Но у Толика не было возможности это выяснить… Черт, да ему и времени-то на раздумье, скорее всего, не дали – просто подсунули бумажку и сказали: «Пиши, если не хочешь, чтобы твоя тяжелобольная сестрица загремела в камеру!» Господи, как же я… Ведь записи с камер внутреннего и наружного наблюдения редко хранятся больше недели. Следователь изъял их в день обнаружения тела Ильи Митрохина, но тогда не нашел ничего подозрительного! Зато, как только дело против Толика стало рушиться (не без моего скромного участия), они решили повлиять на него при помощи тебя. Им требовалось устранить твоего братца и всех, кто идет за ним, любыми способами, и они сделали ставку на то, что Толик ни за что не допустит твоего ареста.
– Но как же доказать, что запись фальшивая? И, даже если удастся, где гарантия, что я не могла вернуться потом и застрелить Илью?
– Давай решать проблемы по мере их поступления, о’кей? Но ты права: у тебя имеется алиби на момент гибели Митрохина?