Летом 1595 года два епископа-русина отправились в Италию с письмом, согласно которому желанием всех иерархов Киевской митрополии было подчинить ее понтифику на условиях такого же рода. Папа Климент VIII приветствовал “возвращение” духовенства и мирян в лоно католической церкви на церемонии в Ватикане, в зале Константина. Епископы вернулись в Речь Посполитую с папской буллой и множеством писем королю и его сановникам. Оставалось только утвердить на соборе договор о подчинении Риму православных подданных Сигизмунда III. Тот не замедлил назначить дату и место собора: октябрь 1596 года, Брест.
Какое-то время казалось, что дело сделано: папа римский, король и епископы согласны. Но пастыри забыли о пастве — о князьях Острожских и других православных магнатах, а также о братствах. Да и монахам, и немалой части белого духовенства такой поворот пришелся не по душе. Аристократы боялись утраты контроля над церковью — в эпоху Реформации настолько крупным активом ни в коем случае не следовало пренебрегать. Братства подталкивали ее к переменам снизу, и усиление епископов им было ни к чему. Те настоятели, что снимали сливки с монастырских владений, не постригшись в монахи, желали и далее совмещать приятное с полезным. Многих иноков, священников и мирян возмущала сама мысль об измене православию и Константинополю. Так сложилась пестрая, но сильная коалиция реформаторов и консерваторов, людей набожных и маловерующих, — замысел Рима, Варшавы и православных архиереев оказался под угрозой.
Константин Острожский — самый могущественный человек на Украине — твердо решил не допустить унии. Проект, который привезли из Рима епископы владимирский и брестский Ипатий Потей и луцкий и острожский Кирилл Терлецкий, грозил лишить князя рычагов влияния на церковь, которую он использовал как инструмент против притязаний монарха. Православие служило одним из козырей в борьбе за власть. Потей, собственно, был старым другом князя. Некоронованный король Волыни убедил его уйти из политики и занять кафедру во Владимире-Волынском, чтобы стать реформатором всей митрополии. Острожский говорил, что поддержит унию, но только с благословения патриарха. Потей знал, что в Царьграде добро не дадут, и начал собственную игру. Его напарник, луцкий епископ Кирилл, был экзархом (полномочным представителем) того же константинопольского патриарха и занимал кафедру в центре владений Острожских.
Узнав, что эти двое отправились в Рим, старый князь послал своих людей на перехват — но тщетно. Осенью следующего года Константин поехал в Брест на собор с целым войском из православных шляхтичей и слуг. Поддерживали его и союзники-протестанты, магнаты Великого княжества Литовского. Один из них предложил свой дом для заседания противников унии, поскольку король велел закрыть православные храмы в городе. Сторонники Сигизмунда III прибыли в Брест со своими отрядами — атмосфера накалилась. Объединение церквей вполне могло обернуться не только раздорами, но и кровавой баней.
Той Брестской унии, которую можно представить себе по учебникам, в общем-то не было. Параллельно происходили два события противоположного содержания. Униатский собор, где присутствовали киевский митрополит Михаил Рогоза и большинство епископов, утвердил заключенное в Риме соглашение. Православный собор возглавил представитель константинопольского патриарха. Туда явились два епископа, многочисленные архимандриты и священники, которые отвергли такой союз и заверили Константинополь, что остаются его паствой. Киевская митрополия раскололась: частично перешла в унию, частично осталась в православии. На карте такой раскол выглядел приблизительно так: Галичина (галицко-львовская и перемышльская епархии) стала бастионом православия, тогда как Волынь и нынешняя Белоруссия — оплотом новой церкви. В действительности все было сложнее: отношение к унии разделяло семьи; приходы и монастыри метались то туда, то обратно.
Несмотря на упорное противодействие унии, монарх неумолимо навязывал ее подданным. Он признавал только один собор — митрополита и большинства епископов, и униатская церковь в его глазах была единственной законной церковью византийского обряда в государстве. Два епископа, десятки настоятелей, тысячи приходских священников, сотни тысяч (а то и миллионы) мирян оказались таким образом вне закона. Православная знать открыла второй фронт на сейме и сеймиках, обвиняя Корону в нарушении гарантированной шляхте свободы вероисповедания. Так оно и было.
В 70-е годы XVI века, после смерти Сигизмунда Августа, аристократы-протестанты сделали такую свободу одним из главных обязательств, которые под присягой принимал на себя каждый новоизбранный монарх. Теперь протестанты не оставили своих обиженных собратьев в парламенте Речи Посполитой, то и дело требуя “успокоения народа руського греческой религии”. Но дело не двигалось, пока жив был Сигизмунд III — то есть до 1632 года. Более тридцати лет “схизматики” не имели официального статуса. Новых епископов без согласия монарха ввести на кафедру было невозможно, поэтому униаты просто ждали смерти епископов Гедеона Балабана и Михаила Копыстенского, которые в 1596 году остались верны православию. Церковь выжила только за счет неповиновения монаршей воле — Брестская уния не укрепила королевскую власть, а стала очередным бременем для нее. Подобно Люблинской унии 1569 года, этот союз дал совсем не тот результат, на который рассчитывали.
Борьба вокруг унии не ограничивалась прениями депутатов — она породила обильную полемическую литературу: десятки выпадов и контрвыпадов, изложенных в трактатах и протестациях пера украинских и белорусских авторов. Впрочем, и униаты, будущие грекокатолики, и православные оказались не слишком хорошо подготовлены к серьезным богословским дискуссиям, поэтому вынуждены были довериться своим сторонникам-полякам. За унию высказался Петр Скарга — иезуит, присутствовавший на Брестском соборе. Ответный удар князь Константин поручил протестантам из своего окружения. Такие авторы-протестанты укрывались под псевдонимами (обычно греческими), чтобы ни у кого не возникло сомнений в их глубоком знании православного вероучения. А вот языком большинства ранних трактатов в защиту православия закономерно стал польский. Со временем, однако, доля действительно православных авторов среди участников дискуссии росла, а с ней и число текстов, написанных на их родном языке.
Униаты и православные все чаще стали опираться на собственных эрудитов, которые использовали аргументы из области религиозной политики, церковной истории и теологии. Среди православных авторов блистал Мелетий, сын Герасима Смотрицкого — одного из тех, кто готовил издание Острожской библии. Разнообразные таланты Смотрицкого-младшего обнаружились и в его грамматике церковнославянского языка, первой — и эталонной в течение двух столетий. Судя по количеству изданий, православные уделяли больше внимания полемике, чем униаты. Возможно, причиной этого стала стена непонимания со стороны католиков, которую им приходилось преодолевать и в судах, и на сеймах, — из законных методов борьбы оставался лишь печатный станок.
Брестская уния и рост казачества привели к передвижению на юг и на восток двух ключевых цивилизационных фронтиров Украины: христианско-мусульманского и римско-византийского. Это, в свою очередь, повлекло за собой коренные перемены в экономической, социальной и культурной жизни. По тем же причинам Киев вновь оказался в гуще событий — впервые со времени монгольского нашествия в середине XIII века. Через четыреста лет после разграбления Батыем древняя столица Руси стала очагом православного ренессанса, то есть усилий духовенства на пространстве от Средиземного до Белого морей догнать западный мир с его Реформацией и Контрреформацией, пройти тот же путь обновления и совершенствования.
Возрождение Киева как религиозного и культурного центра мы наблюдаем уже в начале XVII столетия, когда в городе обосновались православные интеллектуалы из Галичины. Там комфортнее было исповедовать ненавистную королю веру, трудиться на ниве просвещения — в западных епархиях принуждение к унии, поддерживаемое из Варшавы, становилось все тягостнее. Большим успехом православных было сохранение за ними, несмотря на постановления собора в Бресте, Киево-Печерской лавры — богатейшей обители на востоке Речи Посполитой. В 1615 году архимандрит Елисей Плетенецкий перенес в Киев печатный станок, когда-то принадлежавший Гедеону Балабану. Из Галичины прибыла не только типография, но и писатели, корректоры и наборщики, которые образовали новый интеллектуальный кружок под началом Плетенецкого. В том же году в Киеве создали православное братство, при котором открыли школу, по примеру львовского. Школа с годами станет коллегией европейского типа, а типография до смерти архимандрита в 1624 году успеет выпустить одиннадцать книг. За эти годы Киев опередит Острог и Вильно в деле издания православной литературы.
С конца XVI века земли к югу от древней столицы фактически превратились в казацкую вотчину, и это помогло Киеву вернуть себе статус религиозного, образовательного и культурного центра — твердыни тех, кто боролся против ополячивания и окатоличивания. Казаки приложили руку к ренессансу на Днепре с двух сторон. Во-первых, благодаря им ослабла угроза татарских набегов. Теперь мирным людям стало легче жить и работать в Киеве, да и на полях вокруг него тоже: монастырские владения давали прибыль, за счет которой содержали школу и типографию. Во-вторых, когда из Варшавы пытались дотянуться и до этой цитадели православия, монахам из Галичины не было нужды бежать еще дальше, их нашлось кому защитить. В 1610 году гетман Тискиневич письменно предсказал будущее эмиссара митрополита Ипатия Потея, который должен был обращать киевских “схизматиков” в унию: “Дозволили есьмо… яко пса убити”. Восемь лет спустя казаки утопили его в Днепре — это не были пустые угрозы. Православные епископы, апологеты степного воинства в то время, писали в “Протестации”, трактате, который, кроме прочего, оправдывал их союз с казачеством: “Co inszy narodowy słowie y dyskursy walczą, to kozacy rzeczą samą odprawują”