ство, литература и, само собой, история служили материалом для построения современной национальной идентичности.
Среди украинцев, готовых лично оборонять родину от французов в 1812 году, был и основатель современной украинской литературы Иван Котляревский — он набрал из ополченцев Украинский казачий полк. Сын мелкого чиновника из Полтавы, в южной части Гетманщины, он учился в духовной семинарии, служил домашним учителем у дворян, принимал участие в Русско-турецкой войне 1806–1812 годов. В 1798 году он опубликовал первую часть “Энеиды” — поэмы-бурлеска на сюжет Вергилия, превратив героев из греков в запорожцев. А как же еще говорить запорожцам, если не по-украински? Но выбор языка кажется закономерным только в ретроспективе. На Левобережной Украине конца XVIII столетия Котляревский стал пионером — автором первой крупной поэмы, написанной на живом народном языке.
Отчего Котляревский выбрал именно его? У нас нет ни малейших причин полагать, что за его поступком стояли политические мотивы. Он скорее играл с языком, чем слагал литературный манифест, ведь его “Энеида” — одна огромная шутка. У полтавчанина, конечно же, были и литературный талант, и тонкое чувство времени. На рубеже столетий по всей Европе умы интеллектуалов занимал образ нации в качестве не только государства, где суверенитет принадлежит народу, но и культурной общности — этакой спящей красавицы, которую пробудит национальное возрождение. В Германии Иоганн Готфрид Гердер новое представление о нации основывал на языке и культуре. По всей Западной и Центральной Европе энтузиасты, которых позже назовут фольклористами, собирали народные сказки и песни — а если не находилось ничего примечательного, просто выдумывали. На Британских островах Джеймс Макферсон, якобы открыв поэмы древнего барда Оссиана, дистиллировал ирландское народное творчество в шотландский национальный миф.
Котляревский написал первую часть “Энеиды”, когда церковнославянская надстройка, присущая литературе Российской империи прежних времен, уже рушилась. Наступало время литератур, так или иначе основанных на разговорном языке. В русской культуре взошло солнце Пушкина. Зарей украинской литературы стал Котляревский. Какие мотивы ни обусловили бы его выбор в пользу украинского, Иван Петрович об этом никогда не жалел. Он добавил к “Энеиде” еще пять частей. Его перу принадлежат и дебютные пьесы на украинском, в том числе “Наталка-полтавка”, любовная история на фоне сельского быта. Наречие малой родины автора, Полтавщины, ляжет в основу литературного языка носителей диалектов украинского от Дона до Карпат. Творчество Котляревского ознаменовало появление на свет новой литературы. В 1818-м вышел и научный труд ему под стать — “Грамматика малороссийского наречия” Алексея Павловского. Через год Николай Цертелев напечатал первый сборник народного творчества: “Опыт собрания старинных малороссийских песней”.
Поэмы и пьесы Котляревского могли бы остаться курьезом, достойным в истории литературы только примечания, если бы за ним не последовали десятки, а потом и сотни талантливых авторов. Не все писали по-украински, но почти всех вдохновили идеи романтизма — характерное для начала XIX века увлечение фольклором и традицией, упор на чувства, а не рассудок, как в эпоху Просвещения. Родиной украинского романтизма стал Харьков, где власти открыли в 1805 году университет, приглашая на вакантные кафедры преподавателей отовсюду. В то время профессорский статус предполагал интерес к местной истории и культуре, а Слободской Украине было что рассказать. Харьков служил столицей тогда уже губернии, населенной казаками и крестьянами, чьи предки бежали на восток во времена Хмельниччины и последующих войн. В XVIII и начале XIX веков эту землю нередко называли просто Украиной. Неудивительно, что первый литературный альманах, который стали издавать в Харькове, получил название “Украинский вестник”. Основным языком служил русский, но принимали и тексты по-украински. Авторы регулярно обсуждали вопросы региональной истории и культуры.
Примат казацкого прошлого для романтической лиры, очевидный уже из выбора пародийного приема в “Энеиде”, еще очевиднее проявился в том, с каким рвением харьковские литераторы популяризовали программный текст той эпохи — “Историю русов”. Автором этой повести о казаках назначили посмертно Георгия Конисского, православного епископа XVIII века, но истинный автор (либо авторы) относятся, видимо, к казацкой старшине Стародубского полка, самого северного на Гетманщине. Чьему перу ни принадлежала бы “История”, в ней сквозит обида на положение старшины относительно русского дворянства и вообще Малороссии относительно метрополии. Казацкие хронисты отстаивали равноправие этих частей империи еще в XVIII веке. В “Истории русов” ту же мысль проводили уже с поправкой на романтические идеи и чувства.
Книга изображает казаков отдельным народом и превозносит их славное минувшее — подвиги украинских гетманов, сражения и гибель от рук врагов. Роль антагонистов в этом сюжете отведена другим народам: туркам, полякам, евреям и русским. “История русов” разожгла огонь воображения писателей-романтиков по всей империи. В Петербурге она стала стимулом для Пушкина, Рылеева и Гоголя. В Харькове жрецом таинственного откровения стал Измаил Срезневский, профессор тамошнего университета. Подобно Макферсону в предыдущем столетии, он был не прочь выдумывать фольклор и сам. Но если первого вдохновили ирландские мифы, Срезневскому послужила источником “История русов”. В 30-е и 40-е годы XIX века она приобрела огромную популярность в бывшей Гетманщине, превратила память об успехах и невзгодах казацкого сословия в повесть об этнической общности и стала важным этапом в построении современной украинской идентичности.
Левобережье подарило всей Украине ключевой исторический миф, культурную традицию и литературный язык — необходимые компоненты создания современной нации. А также ее созидателей. Упомянутые выше Иван Котляревский, Николай Цертелев, Алексей Павловский родились именно в Гетманщине. Причина преобладания левобережных казацких элит на ранних стадиях строительства нации проста: территория бывшего казацкого государства была единственным местом на Украине позапрошлого века, где землевладельческую верхушку не отделял от селян непроходимый культурный барьер. В австрийской Галиции и юго-западных владениях Романовых (Волынь, Подолье, Правобережье) земли и богатства оставались в руках поляков или ополяченных и окатоличенных русинов. В колонизируемых южных степях — Новороссии — если не этнически, то культурно элита была русской. Отпрыски казацкого народа Гетманщины оказались почти единственными кандидатами на роль борцов за будущую нацию. И нация закономерно унаследовала от этих земель не только литературный язык, но и название Украины.
Начало построения современной нации на Украине — его называют стадией сбора (культурного) наследия — пришлось на период наполеоновских войн и первые годы Европейского концерта — континентального правопорядка, созданного Венским конгрессом 1814–1815 годов. Повестку дня следующей стадии задало польское Ноябрьское восстание 1830 года. Именно после него нарождавшаяся нация стала обдумывать свою возможную политическую программу.
В Польше дело шло к новой войне давно. Постановления Венского конгресса сделали российского императора Александра I также польским царем. Вольнодумствующий государь даровал новым владениям одну из самых либеральных в Европе конституций. Однако выяснилось, что от абсолютной власти Романовы так просто не отказываются. Александр дал это понять довольно скоро после того, как прочие державы признали его суверенитет над Польшей. Царские наместники нередко пренебрегали сеймом, держали печать в ежовых рукавицах и попирали остальные свободы, которые царь посулил “Конгрессовке”. Молодые поляки в ответ начали собираться в подпольные кружки и превратились для власти в объект охоты.
Ухудшили политический климат события декабря 1825 года в Петербурге. Декабристы проиграли, и началось тридцатилетнее правление консерватора Николая I. В ноябре 1830-го мятеж юных офицеров в Варшаве стремительно перерос в общешляхетское восстание — не только в “Конгрессовке”, но и бывших воеводствах Речи Посполитой в Литве, Белоруссии и на Украине. Одна из армий повстанцев вышла в поход на юго-восток, и шляхта взялась за оружие на Волыни, в Подолье и на Правобережье. Призывали они в свои ряды и крестьян-украинцев, иногда обещая освобождение от крепостной зависимости. Армия империи нанесла Польше сокрушительный ответный удар. Вожди, участники и сторонники восстания, включая Мицкевича, бежали — главным образом во Францию. Тем, кому повезло меньше, пришлось отведать российских тюрем и ссылки.
Ноябрьское восстание не только взвинтило националистические настроения в Польше, но и вызвало жесткую шовинистическую реакцию в империи. Российский патриотизм, которому с наполеоновских времен была присуща антифранцузская направленность, стал теперь яростно полонофобским. Идеологическую контратаку на польских “бунтовщиков” с их заграничными покровителями из Парижа возглавил сам Пушкин. В “Клеветникам России” он увещевал пропольски настроенных французов: “Оставьте — это спор славян между собою”. Война грозила владениям империи далеко на восток от Царства Польского — на Украине в том числе. В “Бородинской годовщине”, напечатанной в брошюре “На взятие Варшавы”, поэт вопрошал:
Куда отдвинем строй твердынь?
За Буг, до Ворсклы, до Лимана?
За кем останется Волынь?
За кем наследие Богдана?
Признав мятежные права,
От нас отторгнется ль Литва?
Наш Киев дряхлый, златоглавый,
Сей пращур русских городов,
Сроднит ли с буйною Варшавой
Святыню всех своих гробов?
Во время Ноябрьского восстания Пушкин задумал даже написать историю Малороссии.
Оборона Украины и других бывших восточных земель Речи Посполитой против западной крамолы — особенно польской — стала лейтмотивом политики Петербурга в регионе на десятилетия вперед. Империя Романовых созрела до того, чтобы стать менее европейской и более туземной, использовать патриотическое чувство русских, которое складывалось уже в идеологию, для удержания завоеванных территорий. Именно в это время министр просвещения граф Сергей Уваров формулирует основу новой российской идентичности: православие, самодержавие, народность. Первые два элемента триады для имперской идеологии были вполне традиционны, зато третий стал уступкой эпохе подъема национализмов. Уваров в народности видел понятие не общеимперское, а сугубо русское. Он писал о трех “началах” как “составляющих отличительный характер России и ей исключительно принадлежащих”, что должны были “собрать в одно целое священные останки ее народности”. Народность эта распространялась на русских, украинцев и белорусов.