В 1920-е годы советский режим грезил мировой революцией и активно вел подпольную работу среди украинцев за рубежом, стремясь расшатать хрупкий баланс в полиэтничных государствах Восточной Европы. С другой стороны, Франция и прочие западные державы стремились упрочить положение тех же государств как преграды распространению большевизма. Вожди УССР изображали республику новым украинским Пьемонтом — плацдармом национального и социального освобождения соплеменников, которые временно прозябали под гнетом чужеземной буржуазии. Метафора напоминала о воссоединении Италии в 60-х годах XIX века, поскольку осуществило его Сардинское королевство (Пьемонт). Поляки, а затем и украинцы окрестили собственным Пьемонтом Галицию — при Габсбургах и те и другие считали ее центром антиимперского движения. Украинизация дала коммунистам возможность присвоить это переходящее знамя — Советская Украина в ту пору и вправду издалека казалась землей свободы. В те годы на украинских землях к западу от УССР иностранный гнет не давал нормально развиваться общественной и культурной жизни коренного населения.
Хуже всего пришлось украинцам захваченной Польшей Галичины. Из пяти миллионов населения украинцы составляли около четырех с половиной. Версальский и Рижский мирные договоры, а также конституция Польши гарантировали украинскому меньшинству равные права — право на собственные школы, право на использование родного языка в официальной сфере. На деле же молодое польское государство нарушало взятые на себя международные обязательства. Слишком свежа была память об Украино-польской войне 1918–1919 годов. В ходе войны и после нее власти интернировали около 70 тысяч украинцев. В ответ те бойкотировали институты Второй Речи Посполитой: перепись 1920 года, выборы 1922 года, университет — даже основали собственный, подпольный. Но их усилия свела на нет в марте 1923 года конференция послов, созданная Парижской мирной конференцией, — Галичину признали частью Польши. Надежды украинцев на вмешательство западных держав рухнули. В трудных обстоятельствах им оставалось полагаться только на себя.
Конференция послов приняла такое решение, подразумевая, что украинцам дадут автономию того или иного рода. Польша от пожеланий Запада отмахнулась. Ее правящий класс избрал курс не только на политическую унификацию, но и на культурную ассимиляцию этнических меньшинств (также и евреев, белорусов, немцев). Режим видел в них главную внутреннюю угрозу своей стабильности. В 1926 году республиканский строй фактически сменился диктатурой. Дискриминацию украинского большинства Галичины обнажил так называемый закон Грабского 1924 года, названный по имени будущего министра образования Станислава Грабского. Закон установил ограничения на использование украинского языка в школе и открыл дорогу обращению украиноязычных учебных учреждений в двуязычные.
Лингвистический фактор стал ключевым в политике культурной полонизации этнических меньшинств. В 1910 году в Восточной Галиции перепись показала 65 % украинцев и 21 % поляков. К началу 1930-х годов доля тех, кто заявил родным языком украинский, упала до 59 %, польский — выросла до 29 %. Отчасти эту тенденцию объясняет курс, взятый Польшей в сфере образования: поддержка школ с государственным языком и меры против преподавания на других языках. В 1930 году жители Галичины могли отдать детей в 58 польских государственных гимназий и всего лишь в 6 украинских. Открывались и частные гимназии, но это мало что меняло: в том же году среди них было 22 польских и 14 украинских. На вакантные должности в школах назначали за редким исключением только поляков. Из 12 тысяч учителей Галиции от силы четверть приходилась на украинцев. Около 600 безработных учителей украинского происхождения перевели на запад, в населенные поляками районы.
Рост числа поляков по данным переписей стал следствием не только насаждения польского языка, но и стимулирования иммиграции в Галичину, бывшую Восточную Галицию, переименованную теперь в Восточную Малопольшу. В 1920-е годы власти позволили бедным крестьянам выкупить часть латифундий без согласия владельцев. Для Галичины реформа обернулась ударом по могуществу польской аристократии и обогащением украинского села. Спохватившись, правительство ввело льготы для ветеранов польской армии и просто поляков, которые желали поселиться у восточных границ. Тот же курс проводили и в бывшей Волынской губернии, где доля поляков была относительно невелика. На Волыни власти отвели польским “осадникам” (колонистам) 40 % земли, перераспределенной в ходе реформы. В межвоенный период около 300 тысяч поляков поселились на украинских землях — Галичине, Волыни и Подляшье.
Дальнейшие события не оставляли у украинцев (подавляющего большинства крестьян) и евреев (свыше 70 % жителей галицких местечек) сомнений в том, что им лучше бы уехать за границу. Застой в экономике и пренебрежение правительства восточными “кресами” (пограничьем) лишали перспектив тех, кто хотел остаться на родине. Добыча галицкой нефти упала на 70 % по сравнению с пиком, который пришелся на 1909 год. Заменить ее было нечем, разве что вырубкой леса и повышением эффективности сельского хозяйства. К концу 1930-х годов рабочий класс Галичины насчитывал всего 45 тысяч человек. Украинское село пыталось избежать нищеты путем возрождения кооперации, развитой уже при Габсбургах. Наибольшего успеха достиг “Маслосоюз”, который не боялся конкуренции дома и даже наладил экспорт в Германию, Австрию, Чехословакию и другие европейские страны. Но возможности кооперативов были ограничены. Крестьянам редко удавалось устроиться на работу в город, земельные наделы оставались крохотными (у каждой второй семьи — не более 2 гектаров), поэтому многим приходилось выбирать эмиграцию.
Из Второй Речи Посполитой уехало до 200 тысяч украинцев. Многие отправились в США, а после того как правила въезда ужесточили в середине 1920-х годов — в Канаду и Аргентину. Примерно столько же выехало и евреев — около 75 тысяч в Палестину, прочие, как правило, за океан. Большинство евреев Галичины, да и вообще Польши, жило в бедности, но эмиграцию подстегивал и рост антисемитизма — польские радикалы устроили бойкот еврейских магазинов и не останавливались перед кровопролитием. Кончина Пилсудского, который старался умерить ксенофобию, привела к тому, что во второй половине 1930-х годов еврейские погромы прокатились по всей стране. Счет убитых и раненых шел на сотни. Власти придумали, как “разрешить еврейский вопрос”: предложили самым богатым странам и тамошним еврейским диаспорам помочь деньгами или принять переселенцев. Западные демократии встретили эту идею равнодушным молчанием.
На восточных кресах Польша избрала тактику, в общем противоположную тому пути, которым повели в 1920-е годы советскую Украину коммунисты. Вместо форсированного промышленного развития — ставка на сельское хозяйство, вместо интеграции коренного населения в правящую верхушку — выдавливание его за рубеж и стремление заменить поляками даже на селе. С другой стороны, Вторая Речь Посполитая могла похвастаться электоральной демократией, которой в УССР не было и близко. Даже после переворота 1926 года государство сохранило элементы политического плюрализма и веротерпимости и не отнимало у меньшинств возможности учреждать свои партии и культурные общества, ходить в свои храмы.
После краха Западно-Украинской народной республики в 1919 году грекокатолическая церковь претендовала на роль главного выразителя национальных чувств и устремлений. Митрополит Андрей Шептицкий оставался бесспорным лидером украинцев Галичины. Общественный авторитет церкви не был чем-то новым, она занимала такое положение самое позднее с 1848 года. Но вот ее предстоятель как деятель такого масштаба был первым в своем роде. Его предками были бояре-русины. В XVIII веке род Шептицких дал двух униатских киевских митрополитов. Тем не менее отцы и деды графа Романа исповедовали римокатоличество и вели типичный для польских аристократов образ жизни. Среди украинцев многие с недоверием смотрели на постриг молодого графа в грекокатолические монахи под именем Андрея и его карьерный взлет — митрополитом он стал в 1900 году, в 35 лет. Не хотят ли поляки прибрать к рукам последний оплот галицкого украинства? Но Шептицкий, лояльный скорее Австро-Венгрии, чем Польше, делал все возможное, чтобы защитить клир и паству от полонизации. Когда в независимой Польше происходил ползучий языковой сдвиг, а власти не желали учитывать при переписи национальность, религия стала едва ли не главным признаком украинской идентичности.
В политической жизни Галичины доминировало Украинское национально-демократическое объединение, чьи вожди вышли из предвоенной национал-демократической партии. Но новую эпоху в галицкой истории открыло преобразование в 1929 году Украинской военной организации (УВО) в Организацию украинских националистов (ОУН). Нелегальную партию возглавил Евген Коновалец, офицер армии УНР с 1917 года и вождь УВО с самого основания в 1920 году. ОУН унаследовала от УВО программу — объединить Украину в независимом государстве, подпольную структуру и опору на террор. Новшеством стала радикальная идеология, непривычная для ветеранов борьбы за независимость в 1917–1921 годах. Молодое поколение отвергало либеральный национализм предвоенного времени, винило его адептов в пораженчестве и самоограничении, боязни поднимать помимо языкового и другие вопросы. ОУН провозглашала нацию первейшей ценностью и ставила задачу создания “нового человека”. Главным идеологом ОУН стал Дмитро Донцов, уроженец Приазовья и бывший социал-демократ. Сам он не вступил в ряды организации, но своими произведениями оказал огромное влияние на ее костяк.
На политической сцене Западной Украины ОУН, казалось, была обречена на роль третьего плана. Тем не менее довольно скоро выяснилось, что вес определяет отнюдь не число сторонников. В июне 1934 года на всю Польшу прогремело убийство Бронислава Перацкого, министра внутренних дел. ОУН считала его одним из главных виновников пацификации осени 1930 года — карательных мер против