Из всех режимов, что властвовали над Украиной между двумя мировыми войнами, только российские большевики оставили ей какую-то форму государственности и поддержали развитие украинской культуры. Изначально советский украинский национальный проект выглядел весьма привлекательно как в пределах СССР, так и к западу от него, в глазах украинцев Польши, Чехословакии и Румынии. Однако национал-коммунизм как путь разрешения украинского вопроса чем дальше, тем больше казался тупиковым. В Восточной Европе его приверженцам приходилось трудно: государственный аппарат проводил антикоммунистическую и ассимиляторскую политику, традиционные украинские партии вынужденно выбирали приспособленчество, а за умы молодежи конкурировал радикальный национализм. Но главной причиной краха национал-коммунизма стал перелом во внутренней политике Советского Союза 1930-х годов. УССР, которая не так давно представала красным украинским Пьемонтом, обернулась коммунистическими Помпеями. Извержение сталинского Везувия погребло то, чем грезили архитекторы украинской нации, поверившие революционной Москве.
Глава 21. Сталинская крепость
21 декабря 1929 года Иосиф Сталин отмечал пятидесятилетний юбилей. Это событие сделали фактически государственным праздником — чтоб и в СССР, и за границей поняли, что двадцатые годы, период борьбы преемников Ленина за власть, кончились. Теперь в государстве правил один вождь. В ходе этой борьбы Сталин превратил технический в общем пост генерального секретаря ЦК в императорский трон. Он использовал партийную номенклатуру для захвата контроля над государственной машиной и ее репрессивным аппаратом, ОГПУ.
В специальном выпуске “Правды”, отпечатанном по случаю юбилея, многочисленные статьи партийных бонз восхваляли Сталина не только как продолжателя дела Маркса, Энгельса и Ленина, но и как “организатора и руководителя социалистической индустриализации и коллективизации”. “Социалистическая индустриализация” обозначала промышленный переворот советского типа — комплекс мер, разработанных и профинансированных властью, которые должны были обеспечить скачок объемов производства. Предпочтение отдавали тяжелой промышленности, машиностроению, энергетике. “Коллективизация” же означала слияние в коллективные хозяйства под государственным управлением земельных участков, розданных крестьянам во время революции и Гражданской войны — большевики заручились таким образом их поддержкой. Переход к индустриализации и коллективизации в конце 1920-х годов положил конец НЭПу и дозволенной в той или иной мере рыночной экономике в сельском хозяйстве, легкой промышленности и сфере услуг (а также ограниченному контролю власти над крупными предприятиями).
К двум столпам, на которых покоилось теперь выживание советского режима во враждебном капиталистическом окружении, большевики добавили и третий — воспитание нового поколения кадров на смену управленцам и чиновникам, оставшимся от царских времен. Индустриализация, коллективизация и культурная революция должны были преобразовать традиционное аграрное общество в современную промышленную державу, где доминировал бы пролетариат, а не крестьянство. На протяжении 1920-х годов красные вожди спорили, в каком темпе следует воплощать этот замысел. Очень скоро они поняли, что финансировать его смогут лишь изнутри: Запад не станет давать взаймы государству, которое отказалось платить по царским займам и помышляло о мировой революции. Единственным внутренним ресурсом для так называемого социалистического накопления капитала было сельское хозяйство, то есть земледельцы. Сталин вначале выступал за “естественную”, неторопливую индустриализацию, но вскоре перешел к стратегии форсированных экономических и общественных преобразований.
Вторую по численности республику (при 2 % территории на УССР приходилось 20 % населения Союза) Сталин видел одновременно спонсором индустриализации, благодаря объему и потенциалу ее сельского хозяйства, и местом для вложения капитала в производственные мощности юго-востока Украины. При этом ресурсы перераспределяли в Москве, так что тогдашней украинской столице Харькову приходилось упрашивать начальство направить в украинские города денежные средства, извлеченные из украинского же села. Республика хорошо начала первую пятилетку (1928–1933), получив около одной пятой всех инвестиций, что отвечало ее доле в населении Союза. Но после 1932 года советской Украине денег давали меньше. Их тратили главным образом на развитие Уральского региона и Сибири, вдали от опасной западной границы. Инвестиции внутри УССР доставались прежде всего промышленному юго-востоку: левому берегу Днепра и Причерноморью. Правобережье, округа у польской границы, оставалось аграрным. Капитал там вкладывали, как правило, в сооружение укрепленных районов.
Крупнейшим промышленным объектом, сооруженным в ходе первой пятилетки, стал Днепрогэс — гидроэлектростанция и плотина, воздвигнутая немного ниже днепровских порогов, близ Запорожья (Александровска до 1921 года). Новое название напоминало о запорожском прошлом и значении казацкого мифа в революционные годы. Запорожье — не так давно сонный уездный центр — превращалось в промышленного гиганта. Вокруг Днепрогэса, главного поставщика энергии Донбассу и Криворожью, строили металлургические заводы. Плотина не только помогала выработке электричества, но и содействовала углублению Днепра, что позволило затопить пороги и облегчить навигацию по реке. Исчезла еще одна преграда экономическому развитию. Днепрогэс служил витриной достижений первой пятилетки, а население Запорожья с 1926 по 1937 год выросло более чем вчетверо: с 55 до 243 тысяч человек.
Как большинство марксистов той эпохи, Ленин верил в преобразующую силу технологии и однажды заявил: “Коммунизм — это есть советская власть плюс электрификация всей страны”. Большевистская пропаганда объявила Днепрогэс первым шагом на пути к коммунизму, но в Кремле знали, что одной советской власти для коммунизма не хватит, понадобится и капиталистическая хватка. Сталин в 1924 году утверждал: “Соединение русского революционного размаха с американской деловитостью — в этом суть ленинизма в партийной и государственной работе”. Американские консультанты, которых поселили в новопостроенных кирпичных коттеджах американского “города-сада” с двумя теннисными кортами и полем для гольфа давали полезные советы администраторам и инженерам Днепрогэса. Главным среди них был полковник Хью Линкольн Купер, инженер-строитель, который участвовал в возведении Торонтской электростанции на Ниагаре и плотины Уилсон на реке Теннесси. Полковник выступал за свободу предпринимательства и однажды убеждал Конгресс США отказаться от прямого участия правительства в промышленных проектах. Но стоило большевикам поместить 50 тысяч долларов на его счет, не оговорив даже, что именно ему надо будет делать, и он дал согласие приехать в СССР.
“Русский революционный размах”, который Сталин решил добавить к американской деловитости, пришел на Днепрогэс с десятками тысяч украинских крестьян. Они не владели рабочими профессиями, но им нужен был заработок. В 1927 году над сооружением плотины и электростанции трудились 13 тысяч человек, в 1931-м — уже 36 тысяч. Крестьянам следовало не только обучиться ремеслу, но и привыкнуть вовремя являться на проходную, не отлынивать и точно исполнять приказы. Для многих новичков на стройке коммунизма это оказалось нелегко. Текучка кадров была огромна, даже при отмене прежнего подхода к оплате, то есть равенства всех категорий. Начальство получало теперь вдесятеро больше чернорабочих, а квалифицированные работники — втрое больше. В 1932 году на Днепрогэсе наняли 90 тысяч работников и уволили 60 тысяч.
Первого мая того же года инженеры впервые испытали турбины и генераторы, изготовленные американскими компаниями, включая Newport News Shipbuilding and Drydock Company и General Electric. Проектная стоимость электростанции — 50 миллионов долларов — за пять лет работ подскочила в восемь раз. В октябре 1932 года состоялось ее торжественное открытие. Михаил Калинин, председатель ЦИК СССР (формальный глава Советского Союза), лично руководил церемонией — звучали дифирамбы светлому будущему и коммунизму. Несколько позже Хью Линкольна Купера и еще пятерых американских консультантов за вклад в приближение коммунизма наградили орденами Трудового Красного знамени.
Сооружение Днепрогэса вошло в историю в нескольких аспектах. Впервые с начала промышленной революции на Украине большинство рабочих были этническими украинцами. Последних в штате насчитывалось около 60 % — вдвое больше, чем русских. Причины такого сдвига не ускользнули бы ни от кого, кто в октябре 1932 года осмотрел бы села вокруг электростанции — там зияла бездна рукотворного голода.
В конце 1920-х годов жизнь в украинской глубинке стала так же тягостна, как в российской деревне до революции, если не еще хуже. Дело было не в тощей почве или суровом климате, а в резкой перемене климата политического. Крестьян поставили в нестерпимые условия, которые вынуждали их бежать из дому на заводы и стройки вроде Днепрогэса. К такому результату привел курс Кремля на форсированную коллективизацию. Из села выжимали все сколько-нибудь ценное, а заодно выгоняли жителей.
Осенью 1929 года при поддержке Кагановича (бывшего генсека компартии Украины, переведенного в Москву годом раньше на должность заведующего сельхозотделом ЦК) Сталин резко ужесточил “обобществление” земли и хозяйств, требуя от подчиненных не щадить ни себя, ни других. Кампанию проводили по всему Союзу, но самую тяжелую травму она причинила черноземным районам, едва ли не в первую очередь — Украине. На село отправили десятки тысяч высокопоставленных и рядовых членов партии, сотрудников ОГПУ. Их заданием было заставить крестьян вступить в колхозы, сдав туда землю, скот и хозяйственную утварь. В марте 1930 года власти хвастали обобществлением 70 % пахотных земель — невообразимый скачок по сравнению с предыдущим годом, когда коллективные и государственные хозяйства владели менее чем 6 % земель. Крестьян принуждали силой, но многие все равно упирались. Весной 1930 года по Украине прокатилась очередная волна восстаний. Только в марте зарегистрировали более 1700 выступлений крестьян разного характера. От рук повстанцев пострадали сотни чиновников и активистов. На Правобережье люди целыми селами бежали к польским рубежам, чтобы уйти от принудительной коллективизации.