“Ямаха”, подхватив, практически на ходу, звено патрульников, бывших в поле, отскочила от района Погост как раз вовремя, чтобы первичная рассеивающаяся гравитационная волна, опережающая сброшенную спайкой оболочку, даже его не тряхнула. Шипоносец потерял беспилотную экспресс-лабораторию и “Калигулу” с оперативной группой на борту, которых оболочка накрыла. Никакой возможности вытащить хотя бы группу из образовавшегося на месте района Погост мешка не было. Как только на двух патрульниках сменили киберпилотов, Бояринов отослал их к поверхности мешка. Они пока не вернулись. А Бояринов объявил аврал. “Ямаха” принялась менять компьютеры…
В разгар работы, к шипоносцу подошел “Стратокастер”, техники которого приняли живейшее участие в проблемах увечного, слепого и немого, собрата. Пока длился аврал, Мама Ларкин Дана Бояринова не дергала. Но намекнула, что хотела бы бригадира видеть у себя немедленно, как только он сможет. А сама занялась блокированием района Погоста со всех сторон силами “Стратокастера”.
Энди Костанди сегодня уже столько раз включала и выключала коммуникатор, пытаясь связаться с бригадиром, что нежная кожа на нежном пальчике техника “Калигулы” с минуты на минуту должна была воспалиться. Да, конечно, руки мыть надо… и перчатками пользоваться, ежели уж так тебе потребен кэп…
Энди работала. Пахала, как лошадь, как две лошади, кибермеханизмы ангаров 12, 14 и 15 поменяла одна, полностью, сверху до низу, таскала, как проклятая, системные блоки со склада и обратно на склад, подключала, тестировала, грузила первичное обеспечение… И звонила Бояринову. Ничего не могла с собой поделать. Работа отвлекала, но постепенно Энди ощущала, что бешеное возбуждение, в которое плавно и давно перешла тревога за Дона и Збышека, скоро пережжет все предохранители и она, сильная Энди, попросту сорвется в истерику.
Она швырнула сигма-тестер в ящик с инструментами и оглядела ангар-15. Ничего нового. Добрых фей, способных мановением волшебной палочки вернуть штурмовика нового поколения “Калигулу” на стартовый стол в центре ангара, туда, где сейчас зияет отвратительная пустота, не бывает. Добрых фей вообще не бывает. Как и злых, впрочем, хотя это нисколько не радует.
В данный момент Энди не отказалась бы от содействия потусторонних сил. Проблема в одном: потусторонние силы сами этого содействия не предлагали, а рисовать пентаграммы и распевать заклинания Энди не умела.
И она опять не выдержала. Зная, что поступает глупо. Она включила коммуникатор.
— Дядя Сол, ну, что там?
— А, это снова ты, Энди! — откликнулся голос дежурного диспетчера порта “Ямаха” Сола Певзнера. — Все по-прежнему. Молчит. Слушай… девонька… успокойся ты. И поверь, как только — я позвоню. А так — не мешай, ну столько работы!
— А капитан? — просяще сказала Энди. — Дан не освободился?
— Да что он тебе скажет, этот Дан! То же, что и я.
— Ну мне его очень надо увидеть!
— Нет его… А, погоди, вот он. Только что появился. Идет к себе, по-моему. Сказать ему, что…
— Спасибо, дядя Сол!
Наскоро ополоснув руки в мыльном растворе, она пригладила ладонями волосы, застегнула пуговицу на комбинезоне и помчалась в административный корпус.
Бригадир Бояринов, взмыленный, голодный и озабоченный расстегивал на себе капитанскую сбрую, намереваясь принять душ и перекусить перед визитом на “Стратокастер”. Сбруя состояла из пяти метров сложным образом переплетенных ремней, на которых были крепко и удобно подвешены различные капитанские приспособления мобильной связи и управления, необходимые для успешного капитанствования из любой точки пространства “Ямахи” и окрестностей. Весила сбруя немало, в личных апартаментах Дан Бояринов никогда ее не носил; вопреки инструкции не собирался мыться в ней и сейчас, во время аврала.
Без стука распахнувшаяся дверь хлопнула бригадира Бояринова по спине так, что он со сдавленным мэканьем шарахнулся плечом о переборку и выронил на пол кобуру с пугачом, каковую собирался повесить на гвоздик в гардеробе подле двери. Ворвавшийся в кабинет тайфун, облаченный в измятую и перепачканную инженерную робу, метал молнии и яростно сверкал огромными синими глазами.
— Что это ты от меня, капо ди тутти, твою мать, капи, шарахаешься, как от бешеной собаки? — спросила Энди Костанди прокурорским тоном. — Опять сбежать решил? Весь день ты от меня, кэп, прячешься.
— Я был занят, — с кротостью неимоверной сказал бригадир Дануприцатус Бояринов. — Аврал у меня на борту.
— Аврал у него, пся крев! — заявила Энди, которой превеликих трудов сейчас стоило не разреветься. — Аврал у него! А ребята там загибаются в мешке том клятом! А он тут шарахается!
— Я? — Я — шарахаюсь? Да ты мне дверью так засветила…
— И правильно! Если бы знала, еще сильней бы засветила! Какого дьявола ты ничего не делаешь, чтобы ребят вытащить? Где ты был?
Бригадир Бояринов поднял кобуру с пугачом и аккуратно водворил ее на положенное ей место. Потом огладил костюм, пришедший во время удара о переборку в некоторый беспорядок, посмотрелся в зеркало на дверце гардероба, прикрыл дверцу и направился к своему столу.
— Мама… — начал он.
— Кто мама? Ты — мама? Да ты папой-то никогда не будешь!
— Понимаешь, Энди, птичка, я сейчас немножко тоже занят, мне бы душ принять да покушать. А то меня мама Ларкин звала, так надобно же соответствовать, не так ли? — терпеливо сказал бригадир. — Ты не позволишь?
— И ты мне даже и двух слов сказать не успеешь, черная рожа, пся крев!?
— Да, Энди, выходит что так. И оцени, будь добра, какой я сейчас добрый, кроткий, как долго я не ругаюсь матом, оцени, птичка Энди, милашка, что я не сажаю тебя в карцер за неуставное обращение к командиру корабля, не расстреливаю за распространение паники перед строем, и вообще, чего я тебя, истеричку, слушаю?
По щекам Энди потекли слезы.
— Что с “Калигулой”, Дан, милый?…
— Не знаю я, что с “Калигулой”! — заорал Бояринов. — И прекрати здесь мне тут сопли по стенам развешивать! Грудастая ты стерва, нахваталась словечек, пся, бля, крев, видите ли!
Все-таки Дан Бояринов сорвался. Название погибшего, неизбежно погибшего, конечно же, погибшего, штурмовика, щепатой доской вставшее Бояринову поперек черепа в момент взрыва на Погосте, вызвало, наконец, у него нервный спазм. Впрочем, он склонен был этому радоваться. Лучше сорваться сейчас, выораться и выругаться. Он набрал полную грудь воздуху, но получилось немного не так.
Слезы на щеках техника Костанди высохли, словно не было их, она легко подошла к столу бригадира и крепко ухватила его за отвороты рубашки и, не особенно даже напрягаясь, вытащила из-за стола. Точнее — перетащила над столом. И бригадир повис. Совсем как Мбык Маллиган в самом начале нашего правдивого и увлекательного повествования, с той лишь разницей, что Бояринов висел головой вверх.
— Если ты, старый педрила, — сказала Костанди наблюдая за выражениями лица Бояринова снизу вверх, — еще раз повысишь на меня голос, или грязно меня обругаешь, я тебя пополам порву. Понял?
— Понял… — прохрипел Бояринов. — Поставь меня на пол. Тварь двужэйная.
— Я подумаю, — сказала Энди.
— Пожалуйста, — попросил Бояринов. — Кошелка дешевая.
— Уже лучше, — саркастически похвалила Энди и выполнила просьбу начальства. — Живи.
Дан Бояринов сглотнул, потер шею и вернулся на свое место, которое несколько секунд назад покинул столь экстравагантным способом.
— Энди, — сказал он, — я действительно не успел тебя предупредить. Ты же знаешь Маму Ларкин… А мне многое нужно было увидеть самому. Я летал к трах-тадах оболочке этого мур-мур-мур мешка, пробел, пробел, накрывшего Погост. Зонды пускал.
— Данчик, ничего? Ни писка, ни шороха?
— Нет, дорогуша. Ни писка, ни шороха. Зонды гаснут под оболочкой мгновенно, теряют управления и отскакивают. Большой телеспутник ткани мешка не пробивает, а ты говоришь — писк, шорох… Пытался лазером посветить — гаснет… Свет сворачивается. Киберы воют. У людей голодные обмороки — повально, бог его знает почему… Я отозвал всех. Ближе чем на десять секунд подходить к мешку нельзя. Вот что я знаю, вот, Энди. И весь, траханный и так и эдак, сказ.
Бояринов покосился на Энди.
— Ты, Энди, смотри, стул сзади, сядь-ка, и вот, водка в графинчике, выпей, дорогуша. Это приказ, бортинженер!
Девушка села и опустила плечи.
— Дан, — сказала она тихо, — ну почему все так плохо, Данни?
С момента “ноль” (так Макропулус, склонный к высокой поэтике, назвал начало катастрофы) прошло два дня. По корабельным часам, естественно. Группа Маллигана в составе “оба” и в режиме “все наверху” неотлучно торчала в рубке, беспрерывно курила, допивала пятый (на рыло) литр кофе и вяло переругивалась, время от времени делая, саркастически усмехаясь, попытку связаться с внешним миром. В описываемый момент дискутировалось (в третий уже раз) безответственное поведение Дона, которого Збышек обвинял во всех грехах, исключая, разве что, смертный.
— Так что ты там готовил, предатель, глупый белый человек и жила? — елейным голосом спрашивал Збышек.
— Суп из морских гребешков, — покорно отвечал Дон, с тоской рассматривая изображение планеты, красующееся на экране обзорного монитора. Планета была уже близко. Несколькими часами раньше он отдал Макропулусу приказ к ней приблизиться и, вообще, выйти, что ли, на орбиту…
А планета выскочила из спайки странненькая. Собственно, в странном месте, образовавшемся вокруг группы Маллигана, никакой другой, кроме как до предела странной, планеты быть и не могло. Связь с внешним миром устанавливаться не желала. “Калигула” и патрульник Авраамия пребывали в безвылазном мешке, объемом (по противоречивым, и, тем не менее, усредненным данным, из-за которых Макропулус и Авраамий лаялись в голос полчаса; все-таки задействованные блоки сознания бортовых компьютеров здорово замедляют их работу), так вот, объемом десять ноль восемьдесят т