Худой Волк подумал, как вся эта пугающая красота тонет глубоко в темноте, всё это сбивающее с толку знание, украденные с болью и потом из дюжины дряхлых Городов, больше никто никогда не увидит. Он почувствовал боль в сердце, боль, которая не имела ничего общего со старением сердечной мышцы.
– Нет, пусть плавает, пока кто-нибудь её не найдёт.
Крепыш пожал плечами.
– Как пожелаешь, Джон.
Когда с уборкой было покончено, крепыш посмотрел на место своего крепления.
– Я схожу принесу новые ремни, – сказал он без видимой обиды.
– Зачем? О-о. Нет, нет, ты больше не палубный груз.
Худой Волк понял опасность этих слов, как только их произнёс, но затем успокоил себя. Это механизм; он исполняет свои задачи, так как это было спроектировано. Несомненно, когда Худому Волку придёт время умирать, его желание жить будет гораздо сильнее, чем его жалость к этому бедному металлическому созданию. Несомненно.
В первый раз крепыш улыбнулся, хотя это была лёгкая улыбка.
– Спасибо тебе, Джон. Ты добрый человек.
Конечно, крепыш знал, как управлять лодкой, поэтому Худой Волк оставил его в рулевой рубке с указанием позвать его, если появится Город. Худой Волк пошёл вниз, чтобы переодеться в сухую одежду. Его койка притянула его; он лёг и провалился в глубокий сон, первый за эти дни.
Когда он проснулся, свет, который косо падал из иллюминатора над его головой, был янтарным от приближающегося заката. Воздух был прохладным, а море – холодной, пустынной серостью. Он тепло оделся, вышел на палубу и обнаружил, что крепыш без устали ведёт лодку на север.
– Хорошо поспал, Джон?
– Да. Да, спасибо тебе. Что-то было, какие-то проблемы?
Крепыш покачал своей красивой головой.
– Нет, никаких проблем, Джон. Полоса дождя с громом, радуга, пара ночных драконов пересекла наш курс. Ничего существенного.
Худой Волк посмотрел на крепыша. Он говорил спокойно, но глаза его горели; лёгкая улыбка изгибала его рот – он казался явственно радостным.
– Наслаждаешься днём, а? – спросил Худой Волк.
– О, да, Джон. Для меня это чудесно. Вода показывает так много разных цветов. Я видел морских птиц, я видел воздушные замки и ночные драконы были прекрасны: малиновые, золотые и лазурные.
– Но Городов не было?
– Нет, Городов не было, Джон. Ты ищешь какой-то особенный Город?
Какой вред будет от того, чтобы рассказать крепышу?
– Да. Легенда гласит, что по этому миру плавает человеческий Город. Это мой духовный поиск. Понимаешь?
– Что такое «духовный поиск»?
Худой Волк устроился поудобнее на диванчике в рулевой рубке.
– Это трудно объяснить. Это могло означать совсем другое, давным-давно, когда мои предки жили на Старой Земле, а сейчас… это то последнее, что ищет краснокожий перед смертью. Это может быть место, вещь, мысль, чувство. Если поиск имеет какое-то значение, может преподать последний урок, тем лучше. Думаю, это что-то, что я не найду до самого конца.
Некоторое время крепыш ничего не говорил. Когда он заговорил, его голос был не столь радостный.
– Но ты не умрёшь, по-настоящему. Однако надеешься найти истину в этом Городе?
– Почему нет? – Худой Волк пожал плечами. – Впрочем, важен поиск, а не находка.
– А где сейчас живёт твой народ, Джон?
Слабость пробежала по телу Худого Волка, чувство, которое мало что имело с его болезнью.
– Сейчас все ушли. Я последний.
Море потемнело в ночи. Крепыш стоял у штурвала. Часами он молча правил, его руки совершали небольшие, точные движения. Худой Волк посмотрел назад на их кильватерную струю, светящуюся холодной белой фосфоресценцией; она была прямая как струна.
Крепыш, казалось, не чувствовал потребности в общении. В конце концов Худой Волк заговорил.
– Не хочешь послушать ещё одну историю?
Крепыш пожал плечами, затем заговорил нейтральным тоном.
– Если тебе будет приятно рассказать её мне.
Худой Волк был поражён.
– Ты был более полон энтузиазма, когда был привязан к палубе.
Крепыш ничего не сказал и через секунду Худой Волк понял, что его замечание не требовало ответа.
– Давай я скажу по-другому. Ты не будешь против, если я расскажу ещё одну историю?
– Вовсе нет, Джон.
– Тогда это история о Койоте и Корпорации Создания Земли Счастливой Охоты.
Это было через много лет после начала Времён, гораздо позднее того, как Народ покинул Старую Землю и рассеялся меж Звёзд. Прошло десять тысяч лет и Народ ушёл так далеко и так быстро, что никто больше уже не знал, к какому племени принадлежит. Никто не знал свой тотем; никто не знал свой клан. По сути Народ больше не знал, что он Народ. Даже Койот забыл своё имя и своё назначение, как забыло бы любое существо, живи оно также долго, как Койот. Теперь Койот жил на Дильвермуне, этом бездушном стальном мире. Он думал, что он историк; он совал нос в личную жизнь умерших людей, а затем писал учёные статьи, которые никто не читал. Он мог позволить себе заниматься таким бессмысленным делом, потому что был очень, очень богат, как был бы любой, даже с обычным интеллектом, будь он также стар как Койот. И запомни, Койот умный.
Как-то раз, когда он пересматривал какие-то пыльные записи со Старой Земли, он наткнулся на упоминание неких интереснейших людей, которые назывались по-разному: Индейцы, или Северо-Американцы, или Америнды, или краснокожие. Они жили на огромных открытых равнинах, или в густых лесах, или смертоносных пустынях, между землёй и небом, и их жизнь, казалось, обладала определённой простой красотой. Очевидно они проводили своё время убивая различные формы диких животных очаровательно праведным способом, или скакали по своим прериям, пустошам и лесам, – иногда на лошадях, иногда на большекрылых розовых колесницах – или нападали на поезда снабжения других мигрирующих рас, или распродавали права на добычу полезных ископаемых на своих землях с достойным восхищения щедрым великодушием. Они жили в разнообразных домах, от покрытых шкурами вигвамов и хижин из брёвен и грязи до стеклянных башен. Койот думал, что у них, должно быть, была крепкая хватка на основные приёмы медиаманипуляции, потому что мало хроникёров говорило о них плохо. Это возбудило его восхищение, потому что, как ты знаешь, Койот – большой и законченный хвастун.
Койот отложил всю другую работу и окунулся в это новое исследование. Старые истории взывали к нему ясным, сильным языком. Он нашёл более старые истории и ещё более очаровался. Еще некоторые из этих историй упоминали умное существо, именуемое Койот. Койот сказал себе: «Итак, там был хороший малый; какие у него, наверно были приключения, если, как я подозреваю, он был реальным человеком, достаточно умным и харизматичным, чтобы эти примитивные люди сделали из него бога».
Койот стал одержим этими историями. Каждая новая сказка, которую он раскапывал в архивах Дильвермуна, казалась сокровищем, таким же простым и прекрасным, как чистая бирюза, ясная грустная истина, пронизанная золотой сетью скрытых смыслов. Он пренебрегал своими обычными занятиями: он забыл о стремлении к статусу, которого требовало его положение; он позволил тщательно возделанной дружбе испариться; он игнорировал своих многочисленных любовниц. Вскоре он приобрёл репутацию неинтересного эксцентрика. Он не обратил внимания.
Однажды в архивах он нашёл древний набор генетических топографий. Эти схемы указывали некоторое количество людей, заявивших, что происходят от племён Америндов Старой Земли. С помощью перекрёстной индексации Койот установил много структур, которые почти точно происходили от тех древних людей. Он сравнил их со своей собственной топографией и, к своему великому удовольствию, обнаружил несколько соответствий. «Не удивительно, что я чувствовал силу старых историй», – сказал Койот сам себе. Койот всегда был сентиментален. Он почувствовал в себе страстное стремление к травянистым равнинам, поросшим полынью пустошам, тёмным лесам своего утерянного Народа. «Возможно, – сказал он, – мне стоит попробовать жить как они. Возможно, это поможет мне глубже понять их истории. Возможно, это прояснит несколько запутанных моментов».
Его энтузиазм ярко разгорелся. Койот был существом сильных мимолётных пристрастий – и лишь немногому он был привержен долго. Хотя его чувства горячее, чем у многих уравновешенных людей, часто сильные настолько, чтобы отмести все практические рассуждения. Он начал строить планы по переселению на пустую планету земного типа, которых в те дни было много.
Используя своё огромное состояние, он взял в долгосрочную аренду континент с умеренным климатом на мире под названием Трин.
Он изучил тысячу антропологических текстов, просеянных через ошеломляющее разнообразие культур. «Почему, – сказал он себе, – я должен ограничивать себя узкими границами жизненного пути одного племени? Я подберу и выберу то, что мне нравится. После всего этого времени значение имеет лишь суть, а не детали».
В конце концов, он решил, что будет жить на своей планете таким образом: его вигвам будет построен из кожи и берёзовой коры и обшит винилом; он будет передвигаться в грави-санях, внешне сделанных как каноэ; он будет выращивать маис, суходольный рис и лозу йохимбе; он будет разведывать мыльный камень и метан; он будет одеваться в шкуры и медные доспехи; он будет искать духовность через потребление пейота и ржаного виски; он будет охотиться с копьём и винчестером на огромных игловидных морских коньков, плавающих по рекам его нового мира; он воздвигнет монументы утраченным богам Народа, используя земляные сооружения, резное дерево и аэрозольную краску.
– Ах, – сказал он. – Как же я хорошо проведу время, сидя у священного керосинового фонаря и рассказывая новые истории Народа.
А потом он опечалился, вспомнив, что никто не услышит те истории.
Койот прежде всего был махинатором и почти мгновенно в голову Ловкача пришёл новый созревший план. «Я найду Народ», – провозгласил он. «Я воссоединю Народ!»