Я не отвечал. Я только слушал. И он продолжил.
…Он рассказывал мне эти и ещё многие другие ужасные вещи почти три часа подряд на вершине холма. Лагерь с костром, где убили Саула Ниткуса, ютился у подножия холма в двух километрах от места падения «ОК»: клубы разноцветного пара мутно виделись мне, вопреки перемежающемуся дождю и туманной атмосфере. Самоходный контейнер ханы с трудом взобрался на холм; на вершине его с Мерсшайром вдвоём мы и провели местное утро 6 сентября на крыше контейнера. Я, с фиксированными за спиной руками, – прямо на железе, спиной к станине антенны, Мерсшайр – на пустом ящике перед полуметром радиоаппаратуры в очень эргономичном рэке, с очень ярким и очень цветным дисплеем посередине. Задача Мерсшайра заключалась в выдаче основным силам ханы, «выдвинувшимся к ЭТАЦ», места и курса. С полутанком, принуждённым выполнять роль маяка, Мерсшайр установил и держал контакт уверенно – радист был опытнейший, этот Мерсшайр.
До «Пятидесятого» напрямик было всего семнадцать километров. Хан, Блэк-Блэк, Устоца, Прхалова и Лейбер, впятером на четырёх лошадях, быстрым скоком «выдвинулись» около семи часов местного утра, налегке, разведывать дорогу. Софья «Морячок» и Валерия Салло, загрузив в кузов и прицеп ровера кучу снаряжения и причитающего Хич-Хайка (Хан решительно запретил оставлять Хайка при мне, хотя, по-моему, идиотизм предположения о некоем возможном заговоре видел и сам, но после Мерсшайрова триумфа Хану никто не перечил), поехали по подмёрзшей грязи следом, но гораздо медленней, чем скакали лошади: машина хане досталась слабенькая, трюмный вариант – «тряпьё» возить на обеденный перерыв. Никополов и Колдсмит дождались реанимации остальных лошадей, законсервировали садок и пошли на пеленг третьей волной, около 9 утра, уведя с собой одну пустую лошадь. Своего коня Мерсшайр привязал к контейнеру. Не выказывая никакой обиды, конёк спокойно стоял, почти не переминаясь с ног на ноги, иногда что-то жевал из цилиндрической ёмкости, что-то, похожее на гранулированный наполнитель для шахтного фильтра. Конь меня интересовал.
И вот как только ускакали Бля Никополов и Эбони Колдсмит – Мерсшайра прорвало. Это походило на бред. Я слушал, впрочем, во все уши: информация. Вопросов я не задавал. Они были не нужны: холерика, спускающего пары, остановить можно только выстрелом в упор дуплетом – знаю по себе. Меня Мерсшайр не стыдился, коня тем более. Он разговаривал бы с конём, если бы не я в пределах слышания. С конём меня многое тут роднило: оба мы были связаны, оба были для Мерсшайра всего лишь вовремя подставленными ёмкостями для излияния его истерики, да я, если честно, и чувствовал себя лошадью: хорошо, если я половину в рассказах Мерсшайра понимал. И ещё, я, как лошадь, чувствовал, что он очень много врёт[73].
Истерика, истерика. Он непрерывно говорил, говорил и ни минуты не сидел спокойно. Работа не отвлекала его от истерики. Он делал вязку по радиолокатору, отправлял уточнение, подсигивая, потирая руки и дыша в ладони серым паром, дожидался роджера, помечал роджер на дисплее, вскакивал, вглядывался в сторону ЭТАЦ, с размаху садился, ёрзал, выжидая контроль, вскакивал, бродил по крыше контейнера, грубо плевал на грунт, хватал с железа свой шлем, ногтем отколупывал приставший к забралу комочек грунта, ломал ноготь, бросал шлем фланцем вверх на железо крыши… Дёргая меня во все стороны, не менее десяти раз проверил, не распутался ли я. И непрерывно он говорил, вскрикивал, говорил, восклицал, говорил, вещал и проповедовал, разбрасывая по проповедям матерные синкопы, обращаясь – ко мне, раз уж я есть. Он обращался ко мне грубо: клон, прик, космачок, сля, и всякий раз косясь, как я реагирую.
Я не реагировал. Слушал, запоминал. Но наружу – не реагировал.
Standby, реябта. Изменить я ничего не мог, и я просто ждал. Слушал и ждал. Запоминал и ждал. Происходящее не помещалось у меня в голове, наличные мои рефлексы были бесполезны ad hoc, и, выручая разум из беды, я подавил, поотключал все отключаемые эмоции, как учили нас в лётке – вообразивши себя роботом. Безответным, бессловесным, но к нужному моменту времени – работоспособным и полностью в курсе обстоятельств.
Standby, реябта. Вот только хватит ли батарейки? На сколько хватит меня держать огонь в дюзе без отрыва? Я отключил бы и дыхание, как умел, но мне надо было слушать… да вот ещё что: дышать – хотелось.
Standby. Выбор невелик – либо так, либо шок. Десять часов назад в дециметре от меня отрезали голову ещё живому Саулу Ниткусу.
Альфа светила прилежно, ровно, но купол был затянут сплошной пеленой буро-серых туч, трудно было даже угадать, где на куполе диск альфы, свет равнородно рассеивался по замутнённой атмосферой холмине. Я хотел есть, и обезвоживание уже чувствовалось. Когда крапало – я ловил языком капли. И жутко ныл позвоночник, а лечь я не мог, выворачивались фиксированные руки. Незаметно я делал «пилотскую» гимнастику. Это меня немного согревало: температура окружающей среды дрожала с порывами ветра и нередкими просыпами дождика в районе десяти плюса по Цельсию. Я надеялся, что стресс поможет моему оранжевому комбу усторожить меня от простуды. И конечно, дышать было… да, дышать было – не надышаться. И я дышал.
И слушал, слушал, слушал взвинченный растрёпанный монолог Мерсшайра.
Наконец он начал авторизованную лекцию о Марсе, ЭС-И-ЭС и хобоизме. Тут я понял почти всё. Со времён ужасной Третьей Марсианской известен «синдром истощения сущности», ЭС-И-ЭС. На Трассе, где драгоценен – каждый, ответственное лицо, коему пришла бы фантазия натурно проверить, а не обладает ли кто из ему подлежащих иммунитетом (именно иммунитетом!) к ЭС-И-ЭС – сие лицо было бы в сильно повреждённом состоянии загнано обратно в колбу тут же, не глядя ни на не, и никаких заслуг не хватило бы оправдаться. Да, запас устойчивости личной SOC к SOC-переменной конкретного грунта наличествует и определяется специальными приборами у большинства из нас. У кого от природы устойчивость побольше – идут в десантники. Устойчивость можно немного развить, повысить её резерв – ну, как прыгун в высоту за годы напряжённых тренировок улучшает результат с трёх метров до трёх метров пяти сантиметров. Сто мучительных часов в «карусели», пять-шесть литров исторгнутой блевотины – три-пять лишних минут на грунте. Устойчивость – расходуемый параметр. «Выгулял» резерв – спасибо. Отныне ты либо истый космач (и заведуешь питейной (как «Вольт» Саму) или веселишь людей (как Ларс Плодкин)), либо ты, с Солнечной Визой по выслуге, с почётом возвращаешься на Землю, в SOC её материнскую…
Зелёный мир на Трассе объявляется доступным для посещения только после развёртывания на грунте нескольких (а лучше многих) спасательных станций с персоналом из субъектов адаптированных клонов. Зачатых в секвенсоре на этом конкретном грунте, в этой конкретной SOC. Но о бройлерах позже.
Никто никогда на Трассе не слышал об иммунных к ЭС-И-ЭС. Даже слухи не ходили. Впрочем, и сам ЭС-И-ЭС – на Трассе редкость. Повторяю, никому, просто никому не может придти в голову специально сбрасывать на грунт людей и с любопытством ждать, а не выживет ли кто. Нештаты в десантах очень редки. Но случались, и страшной смертью гибли поражённые ЭС-И-ЭС, те, кого не успевали (не могли) по нештату эвакуировать с грунта до срока истощения устойчивости. Люди гибли смертью страшной. И, главное, гибли долго…
Да нам и без ЭС-И-ЭС не мало кажется. Хватает гораздо более конкретных и близких ужасов – «синдром смещённого сознания» (контузия при схождении из надримана без защиты наркаутом), депрессии различных степеней тяжести и их апофеоз – кафар, метафилия, плайферизм, таймаут – потеря временной ориентации (жуткая штука, излечимая, слава богу), не говоря уже об вовсе прозаических болезнях сомы, и о её поражениях недружественной средой… декомпрессии, обморожения, облучения… и прочие – метеоритные атаки…
Но Земля – планета непростая, не устану повторять. На Земле возможно всё. Часто – волею Императора.
…«Хобо», то есть человек, иммунный к ЭС-И-ЭС, действительно «бывает», и определяется натурно. Технология выявления незатейлива. По приговору суда. От рейсера Земля – Марс отделяется секция с осуждёнными, т. н. «свежачок», и совершает мягкую посадку в районе назначенного лагеря выживания. Каждый новоприбывший – в отдельной бронированной камере – «телефонной будке» (?). Сорок суток – зарегистрированный предел запаса устойчивости к SOC-переменной Марса. Затем «гироскопы сущности» встают на упоры, устойчивость истощается. И: выживаешь – не выживаешь. Процент выживших мало того что ничтожен, так ещё и прогнозированию не поддаётся: не выявлено никакой корреляции между определимым запасом устойчивости пациента и наличием-отсутствием иммунитета. Игра круглыми костями, как выразился Мерсшайр. Человек с длинным резервом живёт свои сорок суток (Марс – солнечная планета, резерв по умолчанию большой, именно это обстоятельство спасло участников Первой и Второй экспедиций двадцатых годов двадцать первого века). А потом – бац, и потёк. А несчастный коротышка, начавший молиться за собственный упокой через двенадцать часов, может продолжать молиться и неделю, и две, и сорок суток, и год. Лично у Мерсшайра резерва не было вообще. Однако ж вот он вот, Мерсшайр.
…В лагере, где выжил и выживал Мерсшайр (и остальные мои новые знакомцы), однажды на протяжении целого среднего года потекли все четыреста с гаком (?) спущенных – ни единого выжившего. Удачный год – двое выживших на лагерь. Сколько лагерей всего – Мерсшайр не знал[74]. Лагерь Мерсшайра «Хасбанд», содержал всего тринадцать хобо – и десять из них отправились сюда, выполнять (…)[75] миссию «Каплун»… Клонировать хобо невозможно. Хотя попыток яйцеглавые не оставляют, но всё это чепуха. Далеко ходить за примером не надо – Долли Салло. Точно скопированный клон Салло потёк в «спец-свежачке» почти мгновенно. Ужасно было смешно, как Долли сама себя хоронила.