– ОК, – сказал Блэк-Блэк, поднимаясь. – Без напряжения.
– Я помогу вам, старшина, – сказала Салло. – Скажу слова нашим девочкам.
– ОК, – сказал Блэк-Блэк. Он вскинул скорчер на плечо, и вместе с Салло они пошли наверх.
– Мистер Блэк-Блэк,– окликнул Хан, не двигаясь. Старшина задержался, стоя коленом на краю обрыва.– Потом смените Луну: она (…)[93] видит в темноте. Подежурьте вы. ОК? И поаккуратней там. – Негр поднял в знак понимания руку, чего Хан видеть не мог, но чего ему и не требовалось, и скрылся. Земля, сбитая негром со стенки обрыва, кончилась. Хан курил, осторожно трогая повязку. Юпи Эбони Колдсмит заняла надо мной пост: опустилась на колено, положила на другое горизонтально скорчер и облокотилась на него. Мерсшайр стоял, закинув лицо вслед ушедшим, что-то бормоча. Ругался, а может быть читал молитву. Как «хобо» хоронят своих мертвецов? – подумал я. – Сжигают из скорчера? В землю закапывают? Мерсшайр несколько раз говорил о похоронах, но не говорил – как хоронят… А Закон об обязательной переправке на Землю? Впрочем, подозревал я, не всё однозначно с этим Законом. Да и «хобо» – не космачи. И не земляне. Марсиане. Хобо. Нет, рано мне ещё думать. Надо ещё посидеть просто так. Послушать.
– Эй, Мерс, яйцеглавый, – позвал Хан.
Мерсшайр фыркнул.
– Хан, не называй меня так, если рассчитываешь на моё сотрудничество, – сказал он.
– Сотрудничать, Мерсшайр, изволь со своим прободённым желудком,– сказал Хан.– Или со своим кривым (…)[94], поскольку ни одна из наших тебе не пособит, а Слава наша общая кончилась. Но с ним, своим, кривым, сотрудничать – только в неслужебное время. А мне, Мерсшайр, ты будешь тупо подчиняться. Без всякого чревоугодия. Сотрудничество тебе? Слушай мой приказ, марсианин. Дано: мы в (…)[95]. Ответь, как тебе кажется, что за (…)[96] и (…)[97] происходят у нас тут, (…)[98], в поле? Почему мы в (…)[99]? Ведь не должны были!
– Представления не имею, Хан. Общий ответ. Вы у нас лидер. Ожидаю ваших распоряжений.
Хан затянулся яростно. Странно, но не походило, что он, как глупый командир, назначил комиссара болванчиком для вымещения злости и досады и вымещает их. Хотя так выглядело. По-моему, и Мерсшайр думал так же, как я чувствовал, и не поворачивал козырёк назад. Не был Марк Рукинштейн глупым командиром… Обстоятельства были умнее.
Хан поднял флягу Блэк-Блэка, не вынимая окурка, глотнул уголком рта, утёр пролившиеся капли запястьем. Выплюнул окурок – словно пулю давеча.
– Темнишь, падаль образованная!– сказал без, подчёркиваю, напора, неприцельно.
– Иди ты, сэр Хан, в (…)[100] ещё глубже, чем мы все уже в ней! – ответил ему Мерсшайр. – Может, оттуда, из глубин, лучше разглядишь обстановку… Дашь оценки и рекомендации… Вы лучше бы мне хоть вкратце рассказали, как у вас так криво пошло. Салло начала, но…
– Расскажи ему, Колдсмит, – приказал Хан.
– Несколько пар близнецов… – сказала Колдсмит.
– Два-тройника, – возразил Никополов. – Я-точно-уверен. Два-тройника.
– Их было больше, – возразил Хан. – Трое выскочили из полутанка. Одного из них я присадил. Двое резали лошадей. Один стрелял со скалы по роверу. И двое напали на Салло и Блэк-Блэка. Эти тоже не ушли. И одного присадили Юпи с Планетой. Устоциного.
– Я-тоже-присадил-одного, – заявил Никополов.
– Верить-то я тебе верю, Боря, но за лошадей – спасибо, – сказал Хан. – Напомни мне потом, я тебе медаль в грудь вобью. Ты очень храбро сражался.
Никополов отвернулся.
– Мадлу и Веренику подстерегали за полутанком, – проговорила Колдсмит тихо. – Я была справа, я не видела – полутанк заслонял. Сзади заржали кони, Хан открыл огонь, в него попали сразу же дротиком. Тётушка Софья повернула ровер в нашу с Луной сторону…
– Нет-не-сразу, – перебил Никополов через плечо. – Она-хотела-выскочить-сначала…
Хан поднял голову.
– А как ты это видел, мой дорогой? – спросил он тихо, как Колдсмит. – Разве ты не отбивался от обслей в ложбинке с лошадями? Героически? И одного убил?
Мерсшайр фыркнул.
– Да что ты расчихался, Мерс?! – заорал Хан. – Приманиваешь кого?
– Подожди, лидер, – сказал Мерсшайр. – Подожди. Давай потом. Подробности все – потом, насморк мой – потом, ОК? Обсли напали ещё до того, как вы включили запись, я правильно?.. И Судью вы не видели?
– Да, до того,– ответил Хан, закрывая глаза.– И Судью мы не видели. Естественно. Ясен (…)[101].
– И в ущелье вы даже не вошли? – настойчиво продолжал Мерсшайр. – Никто, ни один? Резали обслей, а потом отступали, ужаснувшись? Вас было девятеро, обслей – хорошо, восемь, и вы даже не вошли в ущелье?
– Не вошли, – подтвердил Хан. – Резали обслей и отступали в беспорядке, гонимые невыносимым наведённым ужасом. Ты записываешь, комиссар? Всё было, как ты сейчас… подытожил. Выслушав наши сбивчивые показания.
– Отчёт есть отчёт, лидер.
– Сука ты, Мерс, – сказал Хан. – Мразь. Слов, падло, нет, какая ты мразь. Ни украсть, ни покараулить, только оперы писать. Как был ты красный, так и есть ты он, сколько за тебя глоток ни режь…
– Мы не на Марсе, – сказал Мерсшайр.
Хан молчал.
– Мы не на Марсе, Хан! – крикнул Мерсшайр.
– Заткнись, Мерс, – сказал Хан. – Я думаю о тебе. Не мешай мне.
Мерсшайр сплюнул.
– Обо мне? – спросил он. – Обо мне? Хан, у нас провал! Провал, Рукинштейн! Мы должны были сползать по-тихому. По-тихому мы не сползали. Кто-то нам полосу переполз. Со стрельбой. С ужасом. Девчонок потеряли, снаряжение потеряли, ПРО – потеряли, Марачук потеряли, время потеряли. Были от ущелья близко – прорываться даже не стали. Отошли. Нам прикрытие нужно теперь, Хан! Да все аномалы в системе уже на ходу сюда! («Аномалы»?! Я не поверил своим ушам. Мерсшайр что, всерьёз это – про «аномалов»?) А нас осталось… Надо связываться с «Черняковым», Хан. Пусть спускают «Чернякова» в атмосферу. Прикрывают нас.
Но ведь уже связались. Крестоносцы же уже на орбите, подумал я. Они же сейчас слушают все их разговоры – по блику Мерсшайра. Почему Мерсшайр молчит об этом? Он ведь явно решил молчать… А я решил, что он и поскакал сюда – сообщить им, что они уже не одни, намекнуть, вопреки приказу этого «крестоносца» Шоса…
– Я согласна с Мерсом, лидер, – сказала Колдсмит. – Со всем уважением, лидер, но дело он говорит. Это ведь аномалы, местные. Это не те два несчастных мёртвых прика-десантника шевельнулись. Это были матёрые, обстарелые мертвецы. Не марсианские. С ужасом, со скоростью. Ты правильно приказал отступать.
Повязка на плече Хана белела – и чёрное пятно проступило на ней. Хан думал, дёргая толстыми щеками. В овраг боком спустилась Лейбер, за ней – Салло.
– Лидер, Блэк-Блэк меня сменил. По вашему распоряжению. Девочек похоронили, – доложила Лейбер. – Как плечо?
– Нормально, милая Луна… Колдсмит, подними-ка ты нашего уникума и сюда его, ко мне, доставь-ка, – сказал Хан. – Он у нас свеженький хобо, не пахнет. Понимаете меня?
– Ну зачем это? – с огромным неудовольствием спросил Мерсшайр.
– А вот так. Давай, Юпи, давай его.
– И следи за словами, прик! – сказал мне Мерсшайр грозно. – Очень грубый прик, – объяснил он недоумённо поднявшему брови Хану.
Колдсмит легко подняла меня с земли за ткань комба на плечах. Рук своих, связанных за спиной, я не чувствовал так давно, что уже и забыл, что они у меня когда-то были, руки. Колдсмит тряхнула меня, утверждая стоять, и подтолкнула. Грунт меня держал, на коне я перестал ехать. Я, шатаясь, подошёл к Хану и остановился над ним.
– Развяжи-ка его, Колдсмит.
– Приказ, сэр?
– Приказ, (…)[102]! Чего ты боишься? Мерсшайр же с нами. Нам ничто не грозит.
Мерсшайр фыркнул.
Они могли бы меня и не развязывать. Руки мои упали по сторонам тела пустыми воздушными рукавами.
– Садись, прик. Посади его, Колдсмит. Осторожней! Не поломай его… Как ты себя чувствуешь, уникум? – подпустив в голос заботы, спросил Хан. Как будто мы были товарищи. – Как, не тошнит тебя?
– Нет.
– Нет… ещё бы. Ты хоть сам-то представляешь, как тебе повезло, прик?
– Повезло – с чем? – спросил я – и вышло без звука.
– Даже грубить не можешь? Колдсмит, дай ему воды. А то я ни слова не понимаю, что он хрипит.
В зубы мне ткнулось горлышко фляги, и я сразу вспомнил, как меня поил Ниткус, я вспомнил Саула Ниткуса. И Очкарика, и шкипера Ван-Келата. И моего Хич-Хайка.
– Пей, клоник, пей, – сказал Хан. – Земная вода. Настоящая. Адаптированная, конечно.
Я сделал несколько глотков, эффективных, долгих, с задержкой. Очень хотел пить, а так – вода как вода. Ничего особенного. Без привкуса. Без какой-либо чудесности.
– Ну? Как? – спросил Хан.
– Никак, – сказал я. – То есть благодарю.
– Считай, я тебя сильно ударил в морду, – сказал Хан. – За пессимизм и непочтительность. Повторяю важный вопрос: ты понял, как тебе повезло?
– Повезло – с чем? – повторил я. Произносить слова, конечно, стало не в пример легче с промоченной глоткой. Никогда в жизни не хотел пить. Свои четыре литра в день всегда я всегда получал бесперебойно.
– С жизнью, сынок, с жизнью. Тебе повезло с жизнью, ты обязан это понимать, как… – Хан щёлкнул пальцами. – Как… Мерсшайр, как?
– Как бином Ньютона, – фыркнул Мерсшайр.
– Я не силён в науках, – сказал Хан с искренностью. – Но и мне пришлось затвердить, как стишок: вероятность иммунитета к SOC-переменной – один шанс на две тыщи семьсот человек. Цифра точная, сынок. Выстраданная многими. У кого иммунитета не было. У нас он есть у всех. И у тебя вот прорезался. Поздравляю тебя, хобо!